угодно продемонстрировать в высшей степени критичное отношение к источникам, рано или поздно вы спросите себя: а существовал ли Наполеон Бонапарт? (Заметим походя, что мнение, согласно которому Наполеон никогда не существовал, отстаивал в том же 1836 году, когда увидела свет книга Жоффруа, и некий Ж. Б. Перес, правда, его мотивы отличались от доводов Уэтли. Этот автор утверждал, что Наполеон – фигура аллегорическая, олицетворение солнца. Действительно, его имя восходит к Аполлону, фамилия означает «хорошая часть», то есть свет против тьмы, три его сестры – это три грации, четверо братьев – четыре времени года, двенадцать маршалов – двенадцать знаков зодиака, две супруги – Земля и Луна, и только вторая дала ему сына – Хоруса; он познал славу на Юге и поражение на Севере, повторив путь светила; и наконец, загадочно заключает автор, «мы могли бы привести в подкрепление нашего тезиса множество королевских указов, даты которых явно противоречат правлению так называемого Наполеона, однако у нас имелись свои причины не пускать их в ход».)

Обобщение подобных сомнений порождает зловещие вопросы. Где гарантия, что всеобщая история от пещерного человека до последних муниципальных выборов – это не гигантская обманка, плод многовекового заговора, который плетут непрерывно сменяющие друг друга поколения писарей, чтобы постоянно скрывать от нас реальное положение дел? И что, если вся история – полностью секретная, совершенно другая, и не в интерпретациях, которые еще можно отстаивать, не вызывая скандала, но в самих фактах? Если, к примеру, всего сто лет назад то, что наши лживые учебники называют Европой, было пустошью, где орды дикарей за пропитание молотили друг друга дубинами? Если даже то, что нам известно о нас самих – всего лишь иллюзия? Вот тогда ухрония может стать правдой. Точнее, все ухронии.

Но ухрония утрачивает только что обретенное доверие, как только дело доходит до формулировки парадокса в его крайней форме. Поскольку недостаточно просто сказать, что история лжива, что это покрывало из чепухи, в складках которого прячется реальность – жалкая или блистательная, но в любом случае другая. Если так рассуждать, то истории и вовсе не существует. Коллективная память, как, впрочем, и индивидуальная, подчиняется законам анамнесиса[10]. Она верит в эволюцию, которой никогда не было, существующую лишь в мире идей. Бертран Рассел («Анализ сознания») утверждает, что наша планета была создана мгновение назад вместе с человечеством, которое полагает, что помнит иллюзорное прошлое. И среди бесчисленных атомов мнимого знания и мнимой истории, составляющих эту иллюзию, сам Рассел, прежде чем смириться и внести свою лепту в их массу, должно быть, вспомнил гениальный тезис, выдвинутый за сорок лет до этого Филиппом Генри Госсе, чтобы примирить Библию и Дарвина, Книгу Бытия и открытия палеонтологии. История мира, говорит он, есть неумолимый порядок причин и следствий. Состояние А порождает состояние В и влечет за собой состояние Z. И наоборот, состояние Z подразумевает состояние А. Однако Бог легко может остановить историю, к примеру, в состоянии Т. И точно так же он мог сотворить мир уже в состоянии Е. Это не упраздняет состояний A, B, C и D. Человечество и природа помнят о них, хоть их и не существовало. Первое мгновение мира при Сотворении подразумевает не только будущее, но и прошлое; и в таком случае у Адама есть пупок, даже если пуповина никогда не связывала его с матерью. Ведь были же найдены окаменелые скелеты доисторических животных, которые никогда не жили, поскольку эпоха их жизни предшествовала сотворению.

Ладно, посмеялись – и хватит. Эта эпистемологическая шутка не помогает продвинуться, и на практике груз иллюзорной памяти ничуть не меньше груза памяти достоверной. А потому, не доходя до той крайности, где ему так же неуютно, как и любому из нас, ухронист дает задний ход. Вместо того чтобы заключить, будто истории не существует, он охотнее – если мыслит трезво (но нет) – убедит себя в том, что она обманчива, обманута и что он способен убедить других в этом обмане, подсунув им свою. Само намерение вовсе не безумно. Просто оно требует средств, которых нет у обычного человека – зато они есть у государства.

Истории, особенно при тоталитарных режимах, уже случалось ступать на путь ухронии, проявляя куда большую дерзость, чем того требуют скромные попытки «дезинформации», изобличаемые в наши дни полемистами-либералами. Чего стоит, например, виртуозное ретуширование, благодаря которому с 1924 года Троцкий исчез со всех фотографий с Лениным, да и вообще из всей революционной эпопеи. Возможно, не так широко известно, что после ареста Берии, вслед за смертью Сталина, в Большой советской энциклопедии, новые выпуски которой регулярно получали члены партии, всё еще красовалась пространная хвалебная статья, посвященная этому пламенному другу пролетариата. В следующем месяце подписчики получили пакет с циркуляром, предписывающим вырезать страницу о Берии и заменить ее на вложенную в конверт статью о Беринговом проливе.

Можно предаться грезам об этом перемещении в пространстве, об этой подмене человека местом, а точнее пустотой, и уж заодно вообразить себе ледяные просторы пролива, застроенные бутафорскими деревнями с крестьянами вроде тех, которые Потемкин выстроил двумя веками раньше вдоль пути следования Екатерины II, когда та пожелала осмотреть свои владения и возникли опасения, что их вид произведет на императрицу слишком скверное впечатление.

Все эти развороты, подчистки и подмены суть инструменты власти, и Симон Лейс, описавший впечатляющие примеры подобного в Китае Мао, весьма к месту вспоминает Оруэлла:

«Если вы откроете, к примеру, Британскую энциклопедию и посмотрите историю Первой мировой войны, то увидите, что добрая часть материалов взята из немецких источников. Английский историк может разойтись с историком-немцем в своих взглядах на многие предметы, в том числе фундаментальные, но в то же время останется совокупность, так сказать, нейтральных фактов, о которых они и не подумают спорить всерьез. Тоталитаризм разрушает саму основу согласия – идею о том, что все люди принадлежат к одному виду. Особенно упорно нацистская доктрина отрицает существование понятия истины. К примеру, не существует просто науки, есть только «немецкая наука», «еврейская наука» и т. д. Следствием подобных рассуждений становится кошмарный мир, в котором Вождь или правящая клика контролируют не только будущее, но и прошлое. Если Вождь объявляет, что того или иного события никогда не было, значит, его никогда не было» («Памяти Каталонии», 1943).

В декабре 1961 года журнал France-Observateur напечатал рождественскую сказку под названием «Товарищ-Бог» за подписью Эдгара Морена. В ней утверждалось, что в 1953 году Сталин не умер, что репрессии продолжились бешеными темпами и что в 1961‐м отец народов был объявлен Богом. Этот ухронический этюд – лишь предлог для сатиры, венец которой – обзор прессы с реакциями французов. (Передовица Арагона в Les Lettres françaises: «Мы знали!»; статья Сартра: «Обречен стать Богом! Эта идея фетишизирующе абстрактна, но при этом тотализирующе конкретна»; телеграмма