Адвокаты, журналисты, студенты... Они открыто кричат о том, что король должен отдать им власть. Что аристократов нужно заставить платить кровью за пустую казну. Анна, я не понимаю этого города. В Неаполе лаццарони могут подраться за кусок мяса, но здесь... здесь в воздухе пахнет смертью.

Я молчала, медленно проводя мокрой губкой по плечу. Мой внутренний историк был с ней абсолютно согласен. Интуиция юной итальянки работала безупречно: она чувствовала то, что многие французские маркизы, увлеченные карточной игрой, в упор отказывались замечать.

— А еще... — голос Бьянки дрогнул, и по ее щеке покатилась одинокая слеза. — Я так скучаю по Паоло. Мой маленький мальчик... Ему всего годик. Я знаю, что оставила его на попечение лучших кормилиц и моей матери в замке, как того требует обычай, но мое сердце разрывается. Я хочу к нему. Я хочу домой, в Неаполь, где светит солнце.

Я смотрела на ее заплаканное, побледневшее лицо, и меня накрыла волна острой, пронзительной жалости. Эта девочка не должна была находиться здесь. Ей, юной матери, нечего было делать в городе, который через пару месяцев превратится в кровавую мясорубку.

— Вытри слезы, моя милая, — я решительно вынырнула из воды и потянулась за огромным махровым полотенцем. — Слезами парижский лед не растопишь.

Я быстро накинула свой любимый синий шлафрок Василия Петровича, завязала пояс и, даже не высушив до конца волосы, стремительным шагом направилась на половину мужа.

Граф Воронцов сидел в кабинете, просматривая очередные списки переведенных активов. Увидев меня в мокром халате и с решительным выражением лица, он удивленно отложил перо.

— Душа моя, вы рискуете схватить воспаление легких! — нахмурился он, поднимаясь навстречу. — Что за спешка?

— Василий Петрович, у меня к вам серьезный разговор, — я подошла к столу, скрестив руки на груди. — Речь о Жозефе и Бьянке.

Граф внимательно посмотрел на меня.

— Слушаю вас, Анна.

— Отпустите их домой. В Италию, — твердо попросила я. — Бьянка на грани нервного срыва. Она боится парижских улиц, и, признаться честно, я разделяю ее страх. К тому же, она изводится от тоски по своему маленькому Паоло. Жозеф разрывается между обязанностями перед вами и тревогой за жену.

Я подошла ближе и положила руки на лацканы его камзола.

— Мой дорогой, мы спасаем наши капиталы, потому что скоро здесь заполыхает. Но капиталы ничего не стоят, если мы не можем уберечь свою семью. Жозеф сделал главное — перевел деньги в Англию. Остальное может подождать. Отправьте их в Неаполь. "Подальше от гильотины, которая уже точит свое лезвие."

Василий Петрович долго смотрел в мои глаза. Затем он мягко накрыл мои ладони своими. В его взгляде не было ни капли неудовольствия — только глубокая, понимающая мудрость старого патриарха.

— Вы, как всегда, опережаете мои собственные мысли, графиня, — тихо произнес он, и в его голосе зазвучала искренняя нежность. — Я сам видел, как Жозеф побледнел, когда толпа перегородила дорогу их экипажу. Вы правы. Основная часть английских переводов завершена. Остались лишь мелкие формальности, которые могут подождать.

Граф обошел стол и решительно дернул сонетку.

— Архип! — крикнул он, когда дверь открылась. — Скажи барону Жозефу Фускальдо, чтобы немедленно зашел ко мне. И распорядись, чтобы слуги начали готовить вторую дорожную карету. Легкую и быструю.

Он повернулся ко мне и лукаво подмигнул.

— Идите к своей подруге, душа моя. И обрадуйте ее. Пусть Бьянка начинает собирать сундуки. Послезавтра утром наш секретарь и его очаровательная супруга отбывают в Неаполь, к своему обожаемому Паоло. А мы с вами... мы пока задержимся здесь, чтобы досмотреть первый акт этой французской трагедии до конца.

Я порывисто поцеловала мужа в колючую щеку. В этом безумном, холодном Париже его способность принимать быстрые и благородные решения была моим главным якорем. Бьянка и малыш Паоло будут в безопасности, а значит, одной тревогой в моем сердце стало меньше.

глава седьмая

Глава 7.Генеральные штаты и парад обреченных

Пятое мая тысяча семьсот восемьдесят девятого года. День, который должен был войти в историю как триумф королевской воли и национального единения, а стал точкой невозврата.

Утром мы с Василием Петровичем покинули наш особняк в Сен-Жерменском предместье и направились в Версаль. Жозеф и Бьянка, к моему огромному облегчению, уже благополучно отбыли в Неаполь, увозя с собой часть наших самых ценных бумаг и мое материнское спокойствие за юную подругу. С ними я отправила Настасью и Дашу.Со мной осталась только Прасковья и две горничные-француженки. В Париже мы остались вдвоем, опираясь лишь на верность Архипа и холодный расчет моего мужа.

Настроение в столице было приподнятым, почти праздничным. Улицы пестрели флагами, из окон свешивались гирлянды цветов. Толпы парижан стекались к дороге на Версаль, надеясь хоть краем глаза увидеть торжественное шествие. Люди искренне верили, что стоит королю и депутатам сесть за один стол, как налоги исчезнут, амбары наполнятся хлебом, а Франция вступит в золотой век.

«Святая простота», — с горечью думала я, глядя на восторженные лица из окна кареты.

В Версале царило немыслимое столпотворение. Зал Малых забав (Salle des Menus-Plaisirs), спешно переоборудованный для заседаний, гудел, как гигантский улей. Василий Петрович, благодаря своим безупречным дипломатическим связям, достал нам прекрасные места в ложах для почетных гостей, откуда открывался превосходный вид на весь зал.

Я сидела, обмахиваясь веером, и не могла оторвать глаз от разворачивающегося внизу зрелища. Это был не просто политический съезд. Это был парад, четко и безжалостно разделенный на сословия, словно живая иллюстрация к брошюре аббата Сийеса.

Справа от нас, утопая в роскоши, рассаживалось духовенство — Первое сословие. Епископы и кардиналы в алых мантиях и тяжелых фиолетовых сутанах выглядели как ожившие портреты эпохи Возрождения. Мой взгляд скользнул по их рядам и безошибочно выцепил знакомую фигуру: Шарль Морис Талейран сидел с невозмутимым видом, чуть опираясь на свою трость. Он не смотрел на алтарь. Он внимательно, словно ястреб, изучал зал.

Слева располагалось Второе сословие — дворянство. О, это было море перьев, золотого шитья, шелка и надменности! Герцоги и маркизы в шляпах с белыми плюмажами и парадных камзолах переговаривались, свысока поглядывая на остальной зал. Они чувствовали себя хозяевами жизни, уверенными, что приехали сюда лишь за тем, чтобы милостиво позволить королю немного увеличить налоги для черни.

А прямо перед нами, в глубине зала, плотной черной массой сидело Третье сословие.

Контраст был разительным, почти оскорбительным. По строгому приказу двора (еще