белёсым утром по осенней равнине. Я совсем не тоскую по России и, так сказать, по жизни, но иногда слегка грущу, что да, то да.

P. P. S. Надо ли говорить, дорогой коллега, что всё это совершенно конфиденциально и в ваших же интересах делать всё как можно аккуратнее, если жить не надоело и всё ещё хочется мыслить и страдать. И в Россию тоже лучше пока не надо, хотя, конечно, вольному воля. Имею пребыть вашего превосходительства покорнейшим слугой, vale».

Подписи не было, но всё это письмо было как размашистая подпись.

9

Поразмыслив, он вспомнил недавно напечатанную в бартенёвском сборнике «Записку о народном воспитании» и нашёл выводы, изложенные там, в точности совпадающими с главной мыслью письма. Эти выводы были остроумны. Внимание к «Бежину лугу» ему польстило. Он и сам в последнее время полюбил рассказывать страшное и чувствовал, что это и впрямь содействует развитию в детях воображения и, следовательно, вольномыслия. Страшное считалось несерьёзным жанром, а между тем оно одно было гарантированно хорошей литературой, ибо, чтобы насмешить или довести до слёз, таланта не нужно, достаточно техники. Чтобы испугать, нужно как минимум чувство ритма, а не с него ли начинаются все наши удачи — в политике, в новеллистике, в искусстве любви? Он вспомнил, как напевала, как намурлыкивала Полина, раскачиваясь на нём, и ему стало жарко, стыдно и приятно. Получить орден от основателя ордена — что сравнится с этим?

Он остановил внимание на двух младших современниках, двух писателях, у которых был явный талант к воспитанию молодёжи. Шесть лет назад молодой немец позаимствовал у него слово «нигилизм» и тем ввёл его заново в европейскую моду; молодой француз, стремительно входящий в славу, был тургеневским учеником и, пожалуй, младшим другом, хотя тяготел и к Флоберу. Флобера тоже хорошо бы привлечь, но Флобер вот уже два месяца как перешёл в лучший из миров, где уж, верно, беседует со своим любимым Спинозой. Хотя именно про необходимость Лицея — о сходство великих умов! — Флобер говорил в их последнюю встречу. Тургенев отправился в Руан в апреле, незадолго до путешествия в Россию. Флобер ему страшно обрадовался — видимо, переутомился, заканчивая никому не нужный энциклопедический роман про двух переписчиков. Тургенев за жирным сельским обедом — утка, заяц, запечённые яблоки со сливками, и всего этого по обыкновению слишком много — сетовал на упадок нравов и крах образования.

К удивлению Тургенева, Флобер загорелся:

— Да, это великая идея! Я говорил, что сейчас надо идти к молодёжи. Европейская наука состарилась, мой друг, зато подростки умнеют на глазах. Я всегда говорил, что главная задача литературы — воспитание, чувствительное воспитание! В сущности, я ни о чём в жизни не думал, кроме L'Éducation sentimentale, и ничего столько времени не писал и не переписывал. Да, да, я знаю, как это сделать! Подумайте, какое совпадение: ведь именно сейчас я пишу роман — точней, уже дописываю, но как же мучительно! — о тщете всего образования, о том, во что выродилось Просвещение… Нам нужен Лицей по образцу Лицея Анри Ⅳ, восходящего, в свою очередь, к Телемской обители. Я знаю, как это сделать. Я сейчас же распишу план учёбы. Сделайте меня директором, или нет! — сделайте меня отборщиком. У меня особого рода чутьё на гениальную молодёжь. Если вы будете отбирать девушек, я бесценен. Увы, все мои женщины были умны, умны чересчур, до неприличия…

Они просидели до глубокой ночи, набрасывая план — подумайте, до всякого Лицея! — а в начале мая Флобер вдруг на ровном месте упал и умер от апоплексического удара! И как назло, в последнее время он чувствовал себя лучше, и ничто не предвещало… На похоронах кто-то из мнимых друзей распространял слухи: вы же знаете, всё это от венерических болезней! Какие венерические болезни, при чём? Но Тургенев уже знал, что венерические болезни немедленно приписывают любому человеку, опасному для определённых служб; ведь врагами этих служб бывают исключительно развратники! Тургенев тогда чуть в морду не дал этому моралисту. Как жаль, что не было вскрытия! Но Флобер, ненавидевший медицину, завещал себя ни в коем случае не потрошить. А то, глядишь, на вскрытии многое могло бы вскрыться — и два ведущих писателя Европы прожили бы дольше, да и умерли бы иначе…

Тургенев изложил Мопассану план Лицея — тот был в восторге: он сам закончил руанский лицей по классу риторики — и полагал интернат наилучшим местом для образования. Тут же Тургенев написал и Ницше — тот вообще оказался фанатиком закрытых школ для одарённой молодёжи, ибо окончил интернат Пфорта. Атлетизм, мальчишеские игры, мужественная, платоническая влюблённость в потных товарищей! Он всё это вспомнил очень живо, как и бешеную юношескую мастурбацию. Он взял на себя формирование философского курса, а Мопассан — курса европейской словесности.

Тургенев не знал, что под конец жизни Ломоносов изобрёл вушники — прибор, вставлявшийся в уши и позволявший слышать речь интересующей вас персоны на тысячи вёрст от неё; всё это были колебания мирового эфира, а мировой эфир надо уметь слушать, и представители известной службы, неизменной на всём протяжении российской истории — опричнина, Тайная канцелярия, Третье отделение, Охранное отделение, отделение мяса от костей и души от тела, — имели к нему доступ благодаря ломоносовской шарашке, называвшейся первым университетом. В Марфино, по сути, уже только усовершенствовали первые вушнички, заказанные лично у Фаберже.

И вскоре после этого разговора у Тургенева появились первые симптомы странной болезни — боли в спине и помутнения рассудка, мешавшие писать по-русски (только диктовать, и только по-французски). А у Мопассана развились чудовищные мигрени и мания преследования, а у Ницше — сдавливающие головные боли и явные признаки помешательства. К девяностому году оба уже почти не приходили в себя: Мопассан объявил, что он бог Аполлон и его моча драгоценна, как золото, а Ницше объявил, что он бог Дионис и вместо глаз у него драгоценные камни. Эти симптомы поспешили объявить следствием сифилиса — о, разумеется, ведь враг порядка не может умереть иначе, как от сифилиса!

В лечебнице для душевнобольных в Пасси Мопассан кидался на стены от боли и отчаяния; за год до смерти он нанес себе глубокую рану, чуть не перерезав горло. Последние слова его были:

— Тьма! О, тьма!

В лечебнице для душевнобольных в Йене Ницше почти всё время лежал, страдая от прогрессирующего паралича, повторяя только:

— Ночь… О, ночь…

Разумеется, никому не пришло в голову вспомнить предсмертный крик Рембо: «Нищета! О, нищета!» Что подумал об этом Пушкин — мы никогда не узнаем, ибо последний след его земного странствия обрывается в 1882 году. Разумеется, мы не можем игнорировать свидетельство одной сверходарённой девочки-подростка: «Ведь Пушкина убили, потому что своей смертью он никогда бы не умер, жил бы вечно, со мной бы в 1931 году по лесу гулял. Я с Пушкиным мысленно, с 16 лет, всегда гуляю, никогда не целуясь, ни разу, ни малейшего соблазна…» Ему, как мы знаем, даже нравились носы с горбинкой, особенно склонные покидать отчизну для берегов отчизны дальной, небесной. Но одно дело — гулять мысленно, а другое дело — видеть лично. После пира у Горчакова его не видели, а если и видели — поняли, что об этом лучше помалкивать. Тех, кто с ним гуляет, означенная служба не жалует.

А европейская молодёжь, которую предполагалось спасти, была через пятнадцать лет после его смерти