Но просто либо ты дышишь атмосферой ума, либо нет. И ничто тебе не заменит этого. В мире, отец, столько мерзких вещей, о которых лучше не думать. Пытки. Тюрьмы. Я больше всего на свете боялась, что мне заткнут рот или что я стану задыхаться, как железная маска. Вот так я задыхаюсь с чужими людьми. Вы были свои, с вами я дышала. А ты знаешь, как вообще ненавидят людей вроде меня? Я вхожу — и все уже щетинятся, хотя я вовсе не уродливая и ничуть не злая. Я только с вами не чувствовала этой мгновенной атаки.

— Я всё хочу тебя спросить и забываю, — сказал он после благодарной трогательной паузы. Разумеется, старческой слезливости у него не было, и он был недостаточно жесток, чтобы развить в себе сентиментальность, но трогательное он любил и был к нему чуток. — Мне кажется, Ива, что ты живёшь не по средствам, или, как бы сказать, не совсем по средствам. Не расскажешь ли ты мне о своих основных занятиях?

— Шпионаж, — просто сказала она. — Все писатели шпионы, все подглядывают, творческого дара у меня нет, а наблюдательность я унаследовала. Мне иногда даже кажется, что я вижу сквозь карман. Я работаю на две разведки, французскую и ещё одну, про которую тебе не надо знать. Это не страна, а синдикат, группа стран, которые, в сущности, всё и контролируют. Но будь спокоен, это не Россия.

— Я всегда чувствовал, что ты обо всех нас знаешь гораздо больше, чем говоришь.

— Ну а как же иначе? Я хороший профессионал. Лучше меня мог быть только Ги, но он слишком увлекается.

— Он ещё только созревает, это будет поздняя зрелость. Такие, как он, начинают с тридцати.

— Я тоже в профессии с тридцати. Меня ценят. Как минимум дважды я предотвратила большую европейскую войну. И знаешь, что я тебе скажу по страшному секрету?

Он подался вперёд и даже привстал из кресла.

— Горчаков — идиот, — сказала она и усмехнулась. — Настоящий идиот. Я никогда не понимала, как министр такой страны, с такой территорией и таким ресурсом, может быть таким… un type plat.

— Главная задача Горчакова не политика, а эвакуация, — защитил он брата-лицеиста.

— Ах, и это глупость. Если бы он понимал хоть немного российское благо, давно прекратил бы этот вывоз лучших.

— И погубил сто миллионов остальных.

— Франция же не гибнет.

— Почём мы знаем. Франция гибнет от другого.

— Вообще мы слишком много болтаем. Напиши как-нибудь книгу, — сказала она, вставая и потягиваясь, — где не будут говорить вообще.

— Шпионаж любит тишину, не так ли?

— Да, вы с мамой не могли бы стать шпионами, — это был первый случай, когда она при нём назвала Таню мамой. Обычно всё только Принцесса или Вожак, вожак их семейной беспорядочной стаи. — Вы всё понимаете, но обо всём пробалтываетесь.

Когда Иветта вышла сделать какие-то распоряжения, он спросил:

— Ну как?

— Ты провёл разговор на должном уровне, — сказала Таня отчётливым, хотя пока глуховатым голосом, как бы сквозь слой ткани. Это должно было ещё устояться.

— Интересно, нужно ли ей будет писать отчёт?

— Ты же напишешь, — усмехнулась она, и он усмехнулся в ответ. Что-то они слишком много усмехались в этот траурный день, а с другой стороны — когда получилось, можно и порадоваться.

4

Неэпилог

Ⅰ

Поэт обязан быть уклончив,

Но эта формула тверда:

Роман не может быть окончен.

Испорчен — да. Оборван — да.

Но он — единственный аналог

Всех наших вечных догонялок,

Бросков в атаку и в постель,

Самой la vie en tant que telle —

Как ни пытайся автор сдуру

Загнать чего насочинял

В пролог, развязку и финал —

Любую чёткую структуру

Роман ломает, как ни жми,

Как лезет тесто из квашни.

Ⅱ

Бывает, муза замолчала,

Ушла обслуживать юнца, —

Но у сюжета нет начала,

У отношений нет конца.

Любовь стремится к обладанью,

Но продолжается за гранью

Любых «сегодня» и «вчера»,

Как глина больше гончара.

Любовь бежит из плена тела,

Живёт и память вне ума —

Мы знали. Помнишь, ты сама

Всё одеваться не хотела —

Считай, природа нам дала

Навеки сбросить tout cela.

Ⅲ

Долой границы даты, жанра,

Корсажа… Мы равны себе.

Дат больше нет. Тире сбежало,

Как «И», оставшись на трубе.

Отныне я прикосновенен,

Как говорил ещё Катенин,

К словам и душам всех времён.

А впрочем, так сказал не он.

Надёжно, бережно и влажно

Так называемый эфир

Объемлет весь крещёный мир;

Кто что сказал — уже неважно.

О берег сплющится волна —

Но море больше, чем она.

Ⅳ

Мир принимает нашу форму.

Смешны слова «моё», «твоё»…

Волна покорна штилю, шторму —

Вода всё та же: аш два о.

Равны и мышь, и громовержец:

Я в той среде, что всё содержит.

Подобно лунному лучу,

Беру цитаты, где хочу.

Не знает выбросов и вбросов

Нас содержащая среда,

Нам всем не деться никуда,

Как догадался Ломоносов —

Хоть после к этой новизне

Примазался Лавуазье.

Ⅴ

Везде дыша и всюду рея,

В свой мир, зефир, эфир, этил

Я подселил тебя на время.

Потом мы вместе улетим.

Потомки, юные дебилы,

Увидят две пустых могилы,

Финала нет у бытия,

И это первым понял я.

Во мне и свинство есть, и гадство,

Но оцени меня, творца:

Что у романа нет конца,

Я всё же первым догадался.

Весь вундеркиндский наш лицей

Не знал таких теодицей!

Ⅵ

А что Евгений и Татьяна,

Невеста, значит, и жених?

Паря над блеском океана,

Ты всё же вспомнила о них?

Оставь её — я мог бы скоро

Ответить, вроде командора,

Но пожилого чудака

Я помню всё-таки пока.

Ну что: души моей царицу

Потешу. Старый