погибли ещё в первые дни вторжения, при бомбардировке, оставившей после себя эти самые радиоактивные руины.

— Вот ты думаешь, почему я не плачу, молодой человек? Мне уже двести тридцать семь лет, между прочим, я вырастила прекрасных сына и трёх дочерей, воспитала двенадцать внуков и три десятка правнуков. Да, мне жаль, что моя жизнь закончится вот так, здесь, но я не за жизнь свою боюсь. Мне горько видеть, что те, кто только начал жить, здесь сейчас со мной. Неправильно это, не должно такого быть в природе, что эти твари творят. Чтоб их всех император и армия наша по космосу развеяли. Поверь мне, малыш, — обратилась она к Квиру, гладя того по голове. — Наступит время, и все эти чудовища сгинут в той дыре, откуда они повыползали. И, возможно, ты станешь тем, кто этих тварей туда загонит, — за моих детей, за моих внуков и правнуков, за всех тех, кто погиб и ещё погибнет от лап этих нелюдей, — она не плакала, рассказывая об этом. Просто говорила ровным, тихим голосом, будто давно пережила ту часть горя, что рвётся наружу слезами, оставив лишь только светлое и чистое в своей памяти.

Квин особенно тянулась к ней — садилась рядом по вечерам, когда серая пелена неба темнела ещё на полтона, и слушала истории о довоенном мире, о прошлом, когда ещё никто не знал и слова такого — «рарх»: о рынках, полных живых красок и запахов, о музыке, звучавшей на площадях по праздникам, о простых, обыденных вещах, которые здесь, сейчас, в загоне, казались почти сказочными. Илса гладила девочку по волосам тем же движением, каким, наверное, когда-то гладила своих собственных дочерей, и в эти минуты — Квир помнил это отчётливо — на лице сестры появлялось что-то похожее на подобие покоя, редкое и драгоценное посреди всего окружающего ужаса.

— Радиация вас не убьёт, — сказал однажды Дарн, заметив, как Квир разглядывает клок выпавших волос в своих руках, будто ожидая увидеть на волосах следы невидимого яда, которым, как он знал, была пропитана вся эта земля. — Рархам это без разницы. А им, — он мотнул подбородком в сторону сороконожки вдалеке, — вы нужны целыми. Успеют забрать раньше, чем болезнь до вас доберётся.

Это не было утешением. Скорее просто правдой этого места. Все, кто здесь были, были обречены.

Паук-селектор пришёл на пустошь в то утро так же, как приходил в любое другое, и Квир, как обычно, замер, вцепившись в руку сестры, наблюдая за медленным, тяжёлым приближением шарообразного тела.

Паук поводил лапами над ним, глядя своими восемью бусинами глаз, как казалось Квиру, прямо ему в глаза, — потом миновал Дарна, остановился напротив Квин, и его манипулы замерли, как это бывало в моменты, когда чудище делало выбор.

Маленькая голова качнулась, показав ядовитые железы, — и в этот самый момент, прежде чем кто-либо успел вмешаться, Илса шагнула вперёд, между пауком и девочкой, заслонив её собой.

— Не она, — сказала Илса — тихо, но твёрдо, будто была вправе указывать чудовищу, кого выбирать. — Возьми меня.

Квир так и не понял, что заставило паука отступиться от Квин и изменить выбор в сторону Илсы, — то ли действительно существовал какой-то выбор, какая-то воля за этими механическими, нечеловеческими движениями, то ли просто случайность, совпадение положения тел в пространстве. Но паук согласился, придвинулся ближе к пожилой женщине, и в следующее мгновение его жвалы сомкнулись на её предплечье.

Илса не закричала, лишь охнула, стиснула зубы, резко втянула воздух, побледнев так, что морщины на лице проступили ещё резче, и медленно опустилась на колени, не в силах изменить исход.

— Илса! — Дарн бросился к ней, но паук-охранник налетел на него, сбив с ног, и прижал к земле, пока Илсу, начавшую округляться и набухать, уводили его собратья.

Квин смотрела на всё это, зажав рот ладонями, и Квир, впервые за все недели плена, почувствовал не страх за себя, а что-то другое — тяжёлое, разрывающее его сердце и душу на части. Чувство, для которого у него ещё не было подходящего слова, но которое годы спустя он назовёт клятвой. Клятвой, что он дал самому себе — помнить эту женщину и то, что она сделала для него и его сестры. Илса отдала себя вместо неё, вместо его ненаглядной Квин.

Раскачивающийся вой разорвал предрассветную тишину лагеря на второй день после случившегося. Квир впервые слышал сирену рархов, больше похожую на кваканье, чем на привычный рёв аллурианской тревоги.

Квир не сразу понял, что происходит, — резкие вспышки на горизонте, грохот, доносящийся с той стороны, где обычно садились транспортные боты рархов, крики, паника среди надзирателей-пауков, метавшихся между рядами пленников в непривычной, растерянной спешке. Земля под ногами вздрагивала от мощных ударов, осыпая пленников мелкой каменной крошкой с уцелевших стен, и в воздухе резко запахло гарью и чем-то ещё, острым и незнакомым, — вероятно, тем, чем пахнут внутренности убитых пауков.

— Планетарная оборона, — прошептал Дарн, вглядываясь в зарево на горизонте с выражением, в котором пополам смешались надежда и недоверие. — Они ещё сражаются. Кто-то из них ещё выжил.

Отряд, ворвавшийся в лагерь спустя некоторое время, не был похож ни на что виданное Квиром прежде, — люди в потрёпанной, повреждённой броне, явно нёсшей на себе следы недавнего отчаянного сопротивления, прорывались через периметр, разя пауков-надзирателей плотным, слаженным огнём плазмомётов. Впереди, возвышаясь над остальными, шёл человек в ПЕХе — словно с картинки рекламы, где эта новая разработка военных была ответом аллурианцев на силу врага и вскоре должна была стать повсеместной дубиной, что погонит вражину вспять. ПЕХ был сильно исцарапан, с обшивкой, местами прожжённой насквозь, — первое поколение, судя по грубым, угловатым очертаниям брони, столь непохожим на то, что Квир станет носить позже.

Пехотинец расчищал путь одним движением руки за раз, отбрасывая обломки, срубая надвигающихся пауков, и Квир, глядя на эту фигуру сквозь дым и пыль, впервые за всё время плена почувствовал что-то похожее на надежду, обретшую конкретную, физическую форму. Он до сих пор помнил, как этот силуэт двигался — не суетливо, не паникуя, а с той спокойной, отточенной уверенностью, какой сам Квир годы спустя будет добиваться от каждой выпущенной им в мир Пешки, сам того не до конца осознавая, откуда взялся этот образ.

Дарн погиб позже, тем же утром, — заслонив собой молодую девушку, оказавшуюся на пути шального выстрела рарха, отступавшего под натиском десанта. Квир видел, как он упал, и в этом падении было что-то до жути похожее на то, как чуть раньше опустилась на колени Илса, — то