Шрифт:
Интервал:
Закладка:
По приезду домой он не стал ходить вокруг и около и поведал все Галине Дормидонтовне начистоту.
– Ребенок мой. Можешь ругать меня, старого кобеля. Однако мальчика сбереги. Он мне дорог. Как родного запишу. Фамилию свою дам. Воспитаем…
Галина Дормидонтовна минут десять ошеломленно молчала и хлопала белесыми ресницами.
Под резкостью Михайлов скрывал свое жуткое волнение, он все время отводил от жены взгляд. Потом осмелился посмотреть на нее прямо. В его глазах читалась такая боль и раскаяние, что супруга раздумала даже возражать.
– Я виноват пред тобою, Галя. Но не казни. Полюби его, как своего. Прошу тебя.
– А где же его мать? – тихо спросила она.
«Эх, кабы я знал, где его мать? – с горечью подумал он. – Я бы все свое состояние отдал тому, кто мне ее найдет».
Но вслух произнес иное:
– Она сбежала. Я сильно устал за эти дни. Я был в тюрьме.
– Как? А я думала, что ты уехал по делам.
– Нет, дорогая. Меня арестовали. Потом разобрались, что зря. После как-нибудь все расскажу. Вели мне баню натопить. Я грязный весь. Только из камеры.
– Да, как же так? – всплеснула руками сердобольная Галина.
– А вот так.
– А где Анна, сестра твоя?
– О ней забудь. Она плохая женщина.
– А ты знаешь, Ромаша, я это всегда чувствовала. Бог с ней, – она перекрестилась и подошла к мальчику.
– Какой красивый… На тебя похож, – сказала она с улыбкой.
– Галя, ты святая женщина! Прости меня за все! – Михайлов обнял полные плечи супруги и зарыдал.
Он сам не понимал, отчего плачет. Его слезы скорее относились к утерянной любви. Но слабая надежда грела его сердце.
«Может, полицейский обманул, и Маша где-то спряталась, – рассудил он. – Я приеду в наш дом и обнаружу ее там».
На этом он и успокоился.
– Ромаша, как зовут мальчика? – раздался рядом голос Галины.
– Его зовут Васей. Василием.
– Хорошее имя.
Галина взяла младенца и прижала к пышной жаркой груди.
– Пойду, покормлю его…
* * *
Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Начало марта 1850 г.
На следующий день Михайлов поехал на санях в свою тайную обитель. Не смотря на отсутствие хозяев, прислуга поддерживала в усадьбе должный порядок. Все дорожки, ведущие к дому, были расчищены от снега. Солнце искрилось на высоких белых сугробах и тяжелых еловых лапах. Михайлов с надеждой посмотрел на окна Машенькиной комнаты. Как он надеялся увидеть там знакомее лицо, распахнутые карие глазищи… Но, увы, плотные шторы оставались неподвижны.
Он взошел на чистые каменные ступеньки, рука ухватилась за ручку тяжелой двери. Дверь распахнулась. В доме было натоплено и чисто. Роману Алексеевичу даже показалось, что в вестибюле и на лестницах до сих пор пахнет кипяченым молоком.
– Мы все отмыли здесь и наверху… от крови, – услышал он в стороне голос горничной.
Михайлов в ответ лишь кивнул.
Он быстро вбежал по лестнице, ведущей на второй этаж, и направился прямиком в Машенькину комнату.
Дверь была прикрыта, но неплотно. Сердце рвалось из груди.
«Сейчас я войду, а она сидит на кровати и ждет меня или спит, как котенок. Она протянет ко мне руки и бросится на шею».
Он распахнул светлую дверь. Комната была пуста. Абрикосовый свет струился от плотно закрытых портьер, делая обстановку мягкой и уютной. В комнате тоже было чисто. Отмыт паркет, на толстом ковре отсутствовали пятна крови. Кровать аккуратно застелена. И здесь так остро пахло Машей и младенцем. Михайлов по привычке метнулся за полог, к детской кроватке. Она тоже оказалась прибранной. Рядом на комоде лежали Васенькины погремушки, плюшевый мишка и стопка ситцевых пеленок. На стуле висел теплый Машин платок. Михайлов подошел к шкафу и распахнул створки. Все Машины наряды оказались на месте. Он уткнулся лицом в ее шелковые и батистовые платья и зарыдал, мучительно сжимая руками рот.
Через полчаса он подозвал к себе одну из горничных.
– Скажи, Маша так и не появилась здесь?
– Мария Васильевна? Нет, – удивленно отвечала женщина. – Так говорили, шо она в тюрьме и на каторгу пойдет? – спросила горничная и тут же осеклась.
Михайлов посмотрел на нее таким злобным взглядом, что она сильно пожалела о сказанном.
– Пошла вон отсюда! – крикнул он.
После барин заперся в своем кабинете и пил там целую неделю. Прислуга, состоящая из десятка его бывших наложниц, не смела тревожить своего хозяина. Каждое утро он выходил на улицу, и, пошатываясь, шел к высоким воротам. Он заранее приказал не закрывать их и держать все время открытыми. Пьяные, слезящиеся глаза неотрывно смотрели на дорогу. На ней отсутствовали чьи-либо следы. Снег вовсю таял, началась весенняя капель.
«Неужто она сбежала к своему бывшему, Андрею? – думал он в страшном смятении. – Да нет, не должна. Крикнула на весь участок, что любит меня. А может, ее жандармы запытали? Да она не выдержала пыток и померла? Сволочи! Как я вас всех ненавижу!»
Спустя неделю, ночью, в приступе жестокой злобы, он спустился в свой знаменитый подвал и порушил там все комнаты. В ярости он ломал бывшие атрибуты своих плотских забав. Собирал в узлы плетки, ломал лакированные стеки. Разломал он и кресло, на котором когда-то восседала его шалая возлюбленная с раздвинутыми в стороны, прекрасными босыми ногами. Затем он выволок все это добро на улицу, облил керосином и поджег.
Сонные бабы, его бывшие любовницы, с сожалением смотрели в окна и видели, как огромный костер пожирает предметы былой страсти. Кто-то из них даже всплакнул:
– Пропал наш барин…
– Ой, девки, и не говорите. Он даже состарился и поседел за эти дни. А все она, Машка!
– Из-за этой каторжанки и у нас вся жизнь по боку.
Через несколько дней барин протрезвел и поехал назад, к жене. Но больше всего ему хотелось заново увидеть своего Васеньку.
Когда он зашел в детскую, его супруга кормила из ложечки маленькую дочку и розовощекого Васеньку. Малыш улыбался беззубым ртом и вовсю гулил. Счастливая Галина Дормидонтовна гладила обоих младенцев и целовала им по очереди ручки и ножки.
Через пару недель, почти в самую распутицу и грязь, Михайлов снова поехал во вторую усадьбу. В этот раз он дал распоряжение оставшимся девкам покинуть этот дом. Наказав им строго настрого молчать обо всем былом. Кого-то он перевел на хозяйство, других распустил по домам.
Вместе со своим приказчиком Никифором он обошел весь дом, спрятал подальше свечи, потушил печи, заставив Никифора вынуть из них золу. Плотно забил гвоздями все окна,
