– Чего тебе? – фыркает недовольно, удерживая в руках металлическую кружку.

– Эм… мне… извините, я, наверное, ошибся, – пячусь назад, в один миг забыв, зачем вообще сюда приехал. Голова пустая, ни одной мысли, не могу даже собрать слова в предложения и объяснить, зачем проделал весь этот путь. Из-за незнакомой цыганки, которая мне просто наплела какую-то абстрактную хрень, а я, как придурок, решил, что это знак свыше.

Отступаю и отворачиваюсь, чтобы побыстрее покинуть это место и забыть всё, что оно заставило меня вспомнить.

– Соколов? Это ты, что ли?

Каждая клетка моего тела онемела. Каждая.

– Ты какого лешего здесь забыл?

Оборачиваюсь.

– Вы… ты…? – Да не может быть! Лёха был всего на пару лет старше меня.

– Лёха Шнур, забыл уже? Понимаю, я бы тоже хотел забыть всё, что было с нами там.

Я был уверен, что он меня ненавидит. Мечтает когда-нибудь найти и убить. Но нет, этот потрепанный мужик выглядит вполне… нормальным? Он даже улыбается, и в голосе нет ни капли сарказма или гнева.

– Чё стоишь, заходи, чаю тебе налью, – он отъезжает назад и едет к кухне.

На удивление, его жилище не выглядит как дом законченного алкаша: на столе лежит старая клеёнка – липкая и в пятнах. Но зато в центре ваза с яблоками, на подоконнике тихо играет радио, а по телевизору идёт…

– Серьёзно? Хоккей? – не удержавшись, спрашиваю я.

– Да, я смотрю – рожа знакомая, только откуда у меня могут быть знакомые в таком столичном прикиде, а потом доходит: я же за тобой ещё следил, когда ты за «Торпедо» гонял. – Он ставит передо мной металлическую кружку с чаем и тянется достать конфеты из целлофанового пакета.

– Каким ветром тебя занесло?

Я обхватываю потёртую и оббитую кружку ладонями и делаю глоток чая – горячая жидкость расправляет лёгкие, и я нахожу момент, чтобы начать разговор.

– Я приехал попросить прощения.

Брови Лёхи подпрыгивают вверх.

– Чего попросить? Ты что, умираешь?

– Нет.

– Тогда что? Это какая-то новая практика ваша столичная? В монахи решил податься? – ржёт придурок и тем самым расслабляет меня.

Кажется, разговор будет не таким тяжёлым, каким я его представлял.

– Лёх, я за то, что случилось… – не произношу, просто киваю на инвалидное кресло. – Я же знал, что там прогнивший пол, и специально… Я… я не хотел. Точнее, хотел навредить, но не думал, что так обернётся…

– Соколов, – он закатывает глаза и откидывает голову к потолку, – ну кому ты стелешь! Вот это, – хлопает по колёсам своего кресла, – я сам себе заработал. Давай будем честны: если бы ты меня не остановил, я бы сотворил непоправимые вещи.

Я тянусь к дешёвой, отвратительной на вкус конфете, потому что мне срочно нужно на что-то отвлечься. Шуршу обёрткой и закидываю шоколадный брикет целиком в рот.

– Я думал, ты меня ненавидишь.

– Так и было. Я несколько лет мечтал найти тебя и свернуть шею, – подтверждает Лёха. – Но правда в том, что, если бы ты меня не посадил в это кресло, я бы точно плохо закончил. Меня ведь тогда сразу забрали, я провёл полгода в больнице, потом меня перевели в психиатрическую клинику. Я думал, сдохну, желал тебе смерти каждый день.

– И что же изменилось?

– Я, – он кивает. – Меня знатно перепрошили, – ржёт и тоже берёт конфету. – Сначала эти беседы с психологами меня раздражали, а потом, знаешь, втянулся как-то. Со временем обида прошла, я посмотрел на ситуацию с другой стороны. Антон, ты ни в чём не виноват: то, что я оказался в этой чёртовой карете для немощных, – последствие моих поступков.

– Вау, – только и могу произнести я. Теперь этот взрослый мужик не кажется мне таким уж неприятным, я даже испытываю к нему уважение.

– Мне советовали, наоборот, найти тебя и попросить прощения, – добивает Лёха, отпивая свой чай. – Но ты у нас стал звездой мирового масштаба, поэтому хер там, начал просто следить за твоими играми и подсел на хоккей.

– Это какой-то сюрреализм! – закрываю лицо ладонями, не веря в происходящее. – Я не понимаю, что творится, будто смотрю какой-то странный артхаусный фильм.

– Я тоже в ахуе, поверь, – ржёт Шнур и отъезжает к секции, чтобы что-то найти в выдвижном ящике. – Вот, смотри! – он возвращается ко мне и протягивает сложенный плакат, где изображена вся команда «Торпедо» со мной в составе. – Купил его, когда был на твоей последней игре за клуб.

Я шокировано рассматриваю плакат – это было так давно. Я тогда был разбит и потерян, ведь был сильно влюблён в Элли, которая не собиралась со мной переезжать. На плакате я улыбаюсь, но помню, чего мне стоила эта улыбка. Зато сейчас улыбаюсь по-настоящему: груз, который я носил в душе всю жизнь и даже не подозревал о нём, наконец-то спал с плеч.

– Подпишешь? – спрашивает Лёха, кивая на плакат у меня в руках.

– Конечно, – соглашаюсь, и он протягивает мне ручку.

«Для Алексея Шнурова от Антона Соколова» – вывожу стандартную надпись и расписываюсь, потом снова смотрю на плакат и решаю добавить ещё одно небольшое послание:

«Спасибо, что сумел проработать детские травмы за нас обоих. Твоя история достойна уважения».

– Соколов?

Я отрываю глаза от плаката и вижу перед собой вытянутую руку Лёхи.

Глава 53. Вдребезги

Глава 53. Вдребезги

Сандра.

– Сандра, ma chérie! Не могла бы ты передать мне ганаш?

Франсуа, один из кондитеров ресторана «La Rose Pourpre», что в двух шагах от Сены, тянется ко мне через весь стол, рискуя задеть локтем поднос с миниатюрными тарталетками. Вокруг царит привычный хаос вечерней смены: звенят венчики миксеров, шипит карамель на плите, а шеф-кондитер Бернар покрикивает на стажёра, который в третий раз неправильно темперирует шоколад.

– Держи, – передаю ему миску с шоколадным кремом, стараясь не задеть пальцами его идеально выведенные завитушки из белого ганаша. Возвращаюсь к своему десерту – сорбету с грушей и тимьяном, который должен уйти на стол через пять минут.

– Готова к конкурсу?

Вопрос застаёт меня врасплох. Рука с кондитерским мешком замирает над тарелкой.

– Не уверена, что вообще можно быть готовой к Le Grand