Я вела кистью по его телу, и с каждым сантиметром мое дыхание сбивалось все сильнее. Мои трусики стали влажными. Я сжимала бедра, пытаясь справиться с пульсацией между ног, но это было бесполезно. Мне казалось, что он чувствует мое возбуждение. Чувствует, как я хочу его. Как я ненавижу себя за это.

— Ты дрожишь, — произнес он.

— Холодно.

— Лжешь. Тебе жарко. Ты горишь изнутри.

Моя кисть закончила линию. Я отняла руку, но он поймал мое запястье. Резко притянул мою ладонь обратно к своей спине.

— Я не отпускал тебя.

— Руна готова.

— Четвертая готова. Осталось три.

Он медленно развернулся. Теперь я стояла перед ним на коленях, он — передо мной, и наши лица были на одном уровне. Я не видела его, но чувствовала. Каждую клеточку. Каждый вдох.

— Ты хочешь знать правду, Вера? — его голос был низким, рокочущим. — Я не могу думать ни о чем, кроме тебя. Я ложусь спать и вижу твои пальцы на своей коже. Просыпаюсь — и чувствую твой запах. Я мастурбирую по три раза за ночь, представляя, как трахаю тебя во всех позах. И это не помогает.

Мои губы раскрылись. Я хотела что-то сказать, но он продолжил:

— Я смотрел на тебя до того, как ты пришла. Я знаю, как ты пьешь кофе. Как заправляешь волосы за ухо, когда нервничаешь. Я видел, как ты плакала в своей мастерской, когда думала, что никто не видит. Я выбрал тебя не случайно. Я выбрал тебя, потому что ты — единственная женщина, которую я не смог забыть за пять лет.

В моем горле застрял комок.

— Пять лет... — прошептала я. — Вы...

— Ты стояла у ограды, когда я вышел из горящего дома. Ты смотрела на меня, как на чудовище. Я запомнил твой взгляд. И каждую ночь после этого я видел его во сне.

Мир покачнулся. Пять лет назад. Горящий дом. Тот самый особняк Скворцовых, где служил мой отец. Где он умер. Где я видела мужчину в крови, выходящего из пламени, и его глаза — черные, пустые, нечеловеческие — врезались в мою память навсегда.

— Это были вы, — выдохнула я. — Вы убили их. Скворцова. И... моего отца?

Тишина. Долгая. Звенящая.

— Твоего отца убил Скворцов, — его голос стал жестким. — Я опоздал на пять минут. Я пришел за ним, но он уже выстрелил. Твой отец был в списке моих должников. Я шел за деньгами. А нашел его мертвым и тебя — у ограды. И я ушел. Сохранил тебе жизнь.

Слезы текли по моим щекам, впитываясь в повязку. Я не знала, верить ли ему. Но что-то в его голосе — надломленное, больное — говорило мне: правда.

— Почему вы не сказали раньше?

— Потому что я не хотел, чтобы ты рисовала руны, зная, кто я.

— А теперь?

— А теперь мне плевать, — его рука легла на мою щеку, и большой палец стер слезу. — Мне надоело быть в стороне. Надоело ждать. Я хочу тебя, Вера. И ты хочешь меня. Мы можем играть в эти игры еще три ночи. Или можем прекратить их сейчас.

— Что вы предлагаете?

— Сними повязку.

У меня перехватило дыхание. Сердце забилось где-то в горле.

— Вы сказали, что это запрещено. Что ритуал...

— К черту ритуал. Я не хочу, чтобы ты была слепой. Я хочу видеть твои глаза, когда буду входить в тебя.

Его слова ударили мне в низ живота горячей волной. Я знала, что это неправильно. Что он — монстр. Что он, возможно, причастен к смерти моего отца, пусть и косвенно. Что я должна ненавидеть его и бежать без оглядки.

Вместо этого я подняла руки и коснулась завязок повязки на затылке.

— Ты уверена? — его голос дрогнул впервые за все время.

— Да.

Я развязала узел. Повязка соскользнула с моих глаз.

И я увидела его.

Глава 8. Узнавание

POV Марк

Повязка упала на пол.

И я увидел ее глаза. Серые, с золотыми искрами вокруг зрачков — я помнил их пять лет. Помнил, как они смотрели на меня сквозь языки пламени. С ужасом. С омерзением. Теперь в них было другое. Страх — все еще был. Но к нему примешалось то, от чего у меня перехватило дыхание. Узнавание. И желание.

Она смотрела на меня, и я чувствовал, как она впитывает каждую деталь. Мои глаза — почти черные, глубоко посаженные, с тяжелыми веками. Мой нос с горбинкой — след перелома, полученного в юности. Мои скулы — острые, как лезвия. Мои губы — сейчас сухие, потому что я не мог дышать ртом. Мой шрам — тонкий белый росчерк от виска до угла челюсти.

Она разглядывала меня целую вечность. А потом прошептала:

— Это правда вы.

— Да.

— Тот самый человек. Из огня.

— Да.

Она подняла руку и коснулась моего шрама. Кончиками пальцев — теми самыми, которыми водила по моей коже три ночи подряд. Теперь она видела, к чему прикасается. Ее пальцы скользнули ниже — по скуле, к уголку губ.

— Вы чудовище, — прошептала она. Но ее пальцы не отстранились.

— Да, — повторил я. — Я чудовище. Я убивал. Я ломал. Я хоронил заживо. Я не тот мужчина, которого можно полюбить.

— Тогда почему я не могу вас ненавидеть?

Ее голос дрогнул, и это сломало меня окончательно.

Я схватил ее за плечи и притянул к себе. Наши лица оказались в сантиметре друг от друга. Ее дыхание смешалось с моим. Я видел каждую ресничку, каждую капельку влаги на нижнем веке. Она пахла миндалем и женщиной — той самой, возбужденной, текущей, моей.

— Потому что ты тоже хочешь меня, — выдохнул я в ее губы. — Потому что твое тело не врет. Оно хочет меня с первой ночи.

— Это не отменяет того, что я вас ненавижу.

— Ненавидь. Мне плевать. Ненависть и страсть — две стороны одной монеты.

Я впился в ее губы.

Это был не поцелуй. Это был укус. Вторжение. Наказание. Мой язык раздвинул ее губы и ворвался внутрь. Она застонала — то ли от боли, то ли от удовольствия, я не разбирал. Ее вкус — сладкий, с привкусом соли от слез — ударил мне в голову сильнее