создать в одиночку: понимание. Как не бороться со злом, а перенаправлять его силу. Как слышать голоса стихий и договариваться с духами. Как сохранять связь между мирами.

В один такой вечер у костра, когда пламя уже лизало ночное небо, Ярина придвинулась и сказала тихо — так, чтобы слышала только я.

— Скоро не будешь ты одна оставаться, когда мы будем уходить.

Не сразу я поняла, о чём она. Но на следующий день Алексей пришёл с охапкой алых маков. Оказалось, цветы эти выросли густо на пепелище моего старого дома, что сгорел вскоре после моего ухода. Цвели там всё лето, будто сама земля пыталась залечить ожог яркой красотой.

— Для тебя, — сказал он, глядя куда-то поверх моих глаз.

И в тот момент до меня дошло. И про цветы на родном пепелище, и про тихие слова Ярины у костра. Всё сошлось в одну точку, ясную и неотвратимую.

Простора внутри было уже столько, что хватило бы и на силу, и на знание, и на ту тихую, тёплую тишину, что была между мной и Алексеем. А значит, хватило бы — и на кого-то ещё.

Кажется, я всегда его любила. И кажется, он отвечал тем же. А зрело во мне теперь не просто продолжение рода. Зрела нить. Самая прочная из всех, что мне доводилось плести — нить, что должна была связать два берега одного и того же потока. Чтобы то, что мы здесь начали, не кануло в Лету вместе с нами.

Ярина, конечно, знала это с самого начала.

Глава 5. Тетрадь Ярины

Саша

— Так, девочки, — говорит бабушка, отодвигая от себя пустую чашку, — вам наверняка пошептаться о своём охота, а мне как раз кое-куда сходить надо.

Она встаёт и шустро накидывает пуховик.

— А не поздно, бабуль?

— А я тут, неподалёку, соседка просила зайти. — Бабушка ловко зашнуровывает ботинки и выскальзывает в сени, впустив в кухню порцию колючего, свежего воздуха.

Вздохнув, я поворачиваюсь к Нике.

— Хочешь секрет?

— Зачем спрашивать, Сашка? Знаешь же!

Смеюсь в ответ, а она уже округлила свои карие глаза-блюдца, предвкушая какую-нибудь магическую тайну. Но я выдаю лишь:

— У Артёма сегодня день рождения.

— Фу ты, ну ты! — Ника фыркает, разочарованно откидываясь на спинку стула, но тут же в её взгляде вспыхивает азарт. — Козерог?

— Не знаю, не вникала. Но, пожалуйста, не поздравляй его сегодня, а то он перестанет мне доверять секреты.

— В этом году, может, и потерплю, — она подмигивает. — А в следующем не отвертится! Я ему закачу такой праздник, что он краснеть будет до следующего дня рождения.

Мы заливаемся смехом — громким, беззаботным. И тут я слышу. В пространстве комнаты, поверх нашего смеха, звенит ещё один — тихий, серебристый, как хрустальный колокольчик.

Дара смеётся.

Я замираю, и улыбка медленно сползает с моего лица от изумления. Внутри всё продолжает улыбаться, широко и глупо.

— Ты чего? — Ника мгновенно ловит перемену, её взгляд метается по комнате. — В чём дело?

— В Даре. Она… смеётся. Но только когда смеюсь я.

Ника оглядывается вокруг, хотя знает, что Дару всё равно не увидит, но её брови ползут вверх.

Дара, подхваченная лёгкой волной нашего удивления, отрывается от стула и начинает медленно двигаться по кухне. Она не парит, а идёт, едва касаясь пола, разглядывая бабушкины салфетки с вышитыми узорами, трогая кончиками пальцев гранёную сахарницу. В её движениях сейчас нет привычной отстранённости.

— Что она делает? — шепчет Ника, наклоняясь ко мне через стол.

— Исследует, — так же тихо отвечаю я, глядя, как Дара задерживается у полки с глиняными горшками. — Как будто… она тут в первый раз.

И эта мысль кажется мне верной. Да, она была в этом доме. Но та — другая. Та Дара была тенью, осквернённой болью и чужим влиянием. Она помнила стены, но не видела их. А эта… Эта Дара смотрит на вышитые салфетки, на блики на стекле, на пылинки в луче света от лампы — будто видит мир заново. С чистого листа.

Как только она уходит в тень спальни, я придвигаюсь к Нике поближе.

— Ну, рассказывай все сплетни, которые я пропустила.

Ника, конечно, ждала этого. Её лицо тут же озаряется заговорщицким восторгом.

— Во-первых, — начинает она, — пока мы, «молодёжь», усердно учились, старики местные по ночам что-то чудили. Я как-то встала и в окно видела: несколько человек в звериных масках идут цепочкой к полю. И тишина такая, что уши закладывает — ни собаки, ни ветерка. Будто деревню накрыли колпаком.

— А зачем маски? — спрашиваю я.

— Понятия не имею, — Ника понижает голос. — Но от местных слышала, что в эти ночи нечисть из леса выползала. Старики, кто силу чует, выходили, чтобы её отогнать.

— Жуть какая.

— То-то! А на следующий день твоя бабушка шепталась с тётей Лидой, и я краем уха слышала: «Справились, слава богам». Я так и не поняла, с чем именно, но жутко было. До утра глаз не сомкнула.

— А кто такая тётя Лида? — интересуюсь, впервые услышав это имя.

— Ведьма, — коротко отвечает Ника, будто это всё объясняет. — С водой работает. Она на Озёрной живёт, в конце улицы. Я почти уверена, что твоя бабушка сейчас именно к ней побежала, тут по тропинке-то недалеко совсем.

— Снова тайны… — я вздыхаю и отклоняюсь на спинку стула. — Как думаешь, эта Юля тоже будет завтра на празднике?

— Ооо, думаю, что да, — кивает Ника с излишне, на мой взгляд, довольной улыбкой.

— Что тебя так забавляет?

Она пожимает плечами, всё ещё улыбаясь.

— Интриги! В деревне бывает скучно, сама знаешь.

— Ты точно про Красную Гриву? — мой удивлённый тон смешит Нику.

— Ха! Конечно! Мистики тут полно, а вот обычных драм жууутко не хватает.

— Ох, я готова к мистике, но только не к драме. Сидеть в автобусе с бывшей Артёма было не очень весело…

— Ага, и тот факт, что ты сожгла её дом, тоже не особо выручает в данной ситуации.

— Не подливай масла в огонь, Ник, — говорю я устало, с ноткой раздражения. — Ты ведь знаешь, что не специально.

Ника тут же становится серьёзной. Вся её минутная весёлость гаснет, будто её и не было.

— Конечно, знаю, Саш. Прости, я как всегда перегибаю. Я знаю, что это была не ты. То есть… это не ты решала.

Я делаю глубокий вдох, позволяя себе несколько секунд тишины, и напряжение внутри меня отпускает.

— Да нет, всё хорошо. Это та самая твоя черта, по которой я скучала.

Ника отвечает тёплой, уже без тени игры, улыбкой.