у меня слегка сводит челюсть. Видения. Пожар. Сила Сварога, льющаяся через Дару. И она. Анна. В темноте старого зеркала в лесной избушке. Её лицо — моё отражение.

— А Дара так и не заговорила? — Ника осторожно, будто боясь спугнуть, возвращает нас в настоящий вечер.

Я качаю головой, поджимая губы. Взгляд мой встречается с Дарой, и в её голубых глазах я вижу отражение собственной, уже непоколебимой уверенности. Она заговорит. Потому что мы пришли туда, где началось её молчание — здесь ему и конец.

Глава 4. Сестринство

Анна

Избу Алексей достроил перед самыми заморозками. Сруб плотный, печь сложил так, что одного полена хватает, чтобы до утра тепло держалось. Я ему говорю: «Не благодать ли это — такая избушка в глуши?» А он только топор поправляет в руках, смотрит на работу свою и молвит: «Будет тебе где силу копить. Людям потом отдавать».

Умный он. Понял, зачем я просила строить не у дороги, а в глухом лесу, у старой сосны. Тут и вода близёхонько, ключ из-под камня бьёт, и земля тихая. Не пустая — чувствую, как дремлют в ней старые духи, — но не суетливая. Не мешают.

Лошадей отпустила на волю, как и думала. Гривин жеребёнок, медногривый, дольше всех у ворот стоял, в сторону деревни смотрел. Потом фыркнул, тряхнул гривой — и за другими побежал, в чащу. Пусть бегают. Свободным и место найдётся.

Люди, конечно, скоро дорогу протопчут. Не для разговоров, нет. Вчера уже стучалась Матрёна, с покрасневшими глазами: ребёнок в лихорадке бьётся, знахарка руками разводит. Пошла, положила руку на лобик, прошептала то, что с вечера мне огонь нашептал. Сегодня на пороге горшочек с топлёным молоком стоял — без слов, без поклонов. Так — правильно. Так и должно быть.

Алексей раз в неделю приходит. Дров приволочёт, глянет, не течёт ли крыша. О деле говорит. То забор поправить надо, то дорожку к ключу. Ни разу не спросил: «Не страшно ли одной? Не тоскуешь ли?» Видит, что мне здесь — как рыбе в воде. Иногда сидим на брёвнышке у порога, молчим. Он — про своё думает, я — про своё.

Только вечерами, когда Стрибог затягивает свою нескончаемую песню, чувствую, как старые стены деревни во мне потихоньку рушатся. Не больно. Наоборот — просторно становится внутри. Будто место расчищаю для чего-то нового, что должно прийти. Или для кого-то.

И пришли.

Первой была Злата — с лицом, измотанным бессилием. С бедой пришла, что мужчинам не по зубам была.

— Колодец у нас грязный, Анна, — сказала она без предисловий. — Чистили мужики, и не раз. А он снова тиной заплывает, вода железом да горечью пахнет, скотина пить не хочет. Чувствую я — дело нечисто. А толку? Не даётся оно мне.

Мы пошли к тому колодцу. Смотрели в воду, не мигая, да по запаху мне понятно стало: порча не природная. На дне что-то лежит, чужое, притягивает к себе всю окрестную грязь и дурные мысли.

Выловили. Оказался на дне амулет старинный, костяной, в чёрных восковых наплывах — видно, для обрядов тёмных использовали. То ли по незнанию скинули, то ли со злым умыслом.

Мы его, конечно, от людей подальше унесли. Но огнём такую силу не уничтожить — он только скверну в мир выпустить может. Закопали в глухом месте у речного поворота, да такими словами окружили, чтобы спал вечным сном да силу свою в Землю-Матушку вернул. И колодец в ту же ночь очистился. Вода светлая стала, как слеза.

После этого по земле пошёл иной слух. Не просто про лесную ведунью — про мастерицу, что берётся за то, что другим не под силу. И ко мне стали стекаться тропинки — не только местные с бедой. Потянулись и другие, ведуньи. Раз в сезон, а то и в год. Но шли верно, как по стрелке компаса.

После Златы пришла Ульяна, травница да зверица. Сам Велес за руку её привёл. Та с медведицей раненой разговаривала как с сестрой, а из подорожника и болиголова такие зелья варила, что сама жизнь в них клубилась. Она научила меня слышать не только землю, но и то, что по ней ходит, дышит, болеет.

Каждая ведунья — со своим даром, со своим богом за плечом. И каждая находила здесь, у моего порога, не только помощь, но и родственный отклик.

Но чаще других, всегда нежданно, приходила Ярина. Лет на двадцать меня старше, волосы — седая грива, а в глазах — ровный, вечный жар, что и в моей груди. В ней Сварог говорил не очищающей вспышкой, как во мне, а мудрым, размеренным горением.

В первый раз она просто вошла, будто всегда тут жила, повесила на гвоздь плащ и сказала: «Думала, одна я такая на всю округу. А вот и нет. По духу ты родная мне».

Она приносила с собой не только знания. Она приносила видения. То, что другим снилось, ей являлось наяву, чётко, как картина в луже после дождя. Она видела нити судеб, узлы на них. И однажды, после долгого молчания у костра, вынула из-за пазухи тетрадь в кожаном переплёте, потёртом до мягкости.

— Это тебе, — сказала просто. — Тут не всякое слово прочитаешь, когда захочешь. Оно само откроется, когда придёт пора. Когда вопрос в тебе созреет правильный.

Книга лежала у меня на ладонях — тяжёлая не по весу, а по смыслу. Это не были записи гадалок или знахарок. Это была летопись Огня. Говорилось о том, как отлить из свечного воска стражника для сна. Как вплести искру в узор на одежде, чтобы та жгла завистливый взгляд. Как разжечь внутренний очаг так, чтобы холод души не смог к тебе подступиться.

Ярина приходила ещё много раз. Мы могли просто молча сидеть у огня, и в этом молчании наши силы сливались воедино. Она видела во мне ровню, идущую своей, ещё не протоптанной тропой. И я чувствовала, как простор внутри меня, расчищенный когда-то от обломков прошлого, наполняется. Тихо, как наполняется светом горница на рассвете. Он состоял из тихого напева Ульяны, из твёрдой уверенности Златы. И из мудрого, всевидящего тепла Ярины, которая знала, что мы уже не просто ведуньи с разных деревень.

Мы стали сестринством.

Собирались у реки, неподалёку от камня, когда нужно было общее знание или совет. Разжигали костёр, пели старые песни. И в этих песнях, в этом общем тепле, рождалось то, чего ни одна из нас не смогла бы