Я стараюсь пошевелиться, но тело не слушается. Лежу и смотрю в потолок. Я не двигаюсь и пытаюсь не дышать слишком громко, чтобы не разбудить его. И как я потом буду перед ним оправдываться? Почему я сбежала? Понятия не имею, но знаю наверняка: я должна уйти прежде, чем он откроет глаза.

Воспоминания проносятся в голове одно за другим. Мы переспали. У меня был секс с незнакомцем, при этом я не выпила ни капли спиртного. Да уж, такое со мной впервые. Обычно до этого доходит только к третьему свиданию…

Боже, как мне стыдно!

Никто не должен узнать. Если Вестон разболтает друзьям или кому-нибудь в кампусе, Билл придушит меня собственными руками.

Я вдруг замираю. Разрозненные мысли постепенно собираются вместе. Черт. Он же из «Хаски». И о чем я только думала? Да, стоило этому красавчику улыбнуться, как я потеряла голову… А ведь обещала себе ни с кем не знакомиться и тем более не спать.

Поджав губы, я медленно поворачиваюсь на бок. Вестон тянет на себя одеяло, и я остаюсь совсем голая. Я вскидываю бровь. О, месье, вы как всегда галантны. Вестон крепко обхватил простыню, как дракон, оберегающий свое богатство. Отодвигаясь, я вздрагиваю и осторожно присаживаюсь на край матраса. Хорошо, что он спит крепко: это избавит нас от неловкого разговора. Застегивая лифчик, бросаю на Вестона виноватый взгляд.

И все-таки он очень хорош собой. И секс был классный. Но! На этом все закончится. Брат взял меня в Сиэтл на определенных условиях:

1. Не пропускать пары.

2. Обзавестись подругами – не друзьями.

3. Не спать с его товарищами по команде.

Никогда, ни при каких условиях не спать, не знакомиться, даже не приближаться к парням из «Хаски». Клуб – его второй дом; хоккей – его территория, его будущее; а «Хаски» – его семья. О чем я только думала? Почему вспомнила об этом лишь сейчас? Возможно, всему виной адреналин, но это меня не оправдывает. Я совершила большую ошибку, и об этом никто не должен узнать.

Я бросаю озадаченный взгляд на спящего. Вестон. Откуда мне знать, что он не разболтает все первому встречному? Я беру со стола чистый лист бумаги и красной ручкой пишу:

«Если не хочешь умереть в страшных муках, эта ночь должна остаться между нами».

Подпись: «Та чокнутая».

Сомневаюсь, что моя угроза подействует, но что сделано, то сделано. Если Вест проговорится, сделаю вид, что он перебрал и ему все это померещилось.

В отчаянии, готовая на все, лишь бы скорее сбежать отсюда, я одеваюсь и беру в руки телефон – режим на вибрации. Сейчас едва за полночь. Я проспала всего час, но за это время Манила и мой брат пытались дозвониться до меня десяток раз. Вовремя я проснулась…

В доме все еще играет музыка, слышатся голоса. Тихо отперев замок, я выхожу и закрываю за собой дверь. Иду по коридору, глядя в пол. Да-да, мне очень стыдно. Будто у меня на лбу огромная неоновая вывеска: «Она переспала с первым встречным»…

Ускорив шаг, прохожу сквозь гостиную: вечеринка здесь в самом разгаре. Я пробираюсь сквозь толпу и выхожу в сад. Достаю телефон и быстро набираю сообщение:

«Манила, ты где?»

Ответ приходит немедленно:

«Дома. А ты где?»

Не вдаваясь в подробности, отвечаю, что уже на полпути. Я поднимаю глаза вверх. Где там его окно?.. От волнения живот сжимается. Надеюсь, Вестону хватит ума не трепаться о своих постельных подвигах в присутствии Билла.

Билл – это тот самый сверхопекающий старший брат, который ждет свою младшую сестру после школы с жуткой ухмылкой на губах и бейсбольной битой наперевес. Так или иначе, но это производило впечатление – мальчики ко мне даже не приближались. С одной стороны, да, здорово иметь такого защитника. Но с другой…

На мне только майка и короткие шорты, я иду вдоль ухоженной живой изгороди. Как назло, накрапывает холодный дождь. И как я забыла у Веста чертову толстовку? Надеюсь, он сожжет эту улику. А вообще, если подумать, и что с того? Она ведь не подписана, значит, может быть чья угодно. Погруженная в параноидальные мысли, я и не заметила, как прошла два квартала. Подходя к дому, я набираю Манилу.

– Открывай дверь, – говорю запыхавшимся голосом.

Почти дома. Я бегу по лестнице, перепрыгивая через несколько ступенек. Останавливаюсь перед нашей дверью и вижу: на пороге меня встречают брат и его девушка. Билл в спортивном костюме, а Манила в пижаме, и оба какие-то напряженные…

– И где ты была? – спрашивает Билл. – Мы тебя обыскались.

Он нервно стучит ногой. Итак, представление начинается… Я поднимаю глаза вверх:

– Значит, плохо искали.

Теперь очередь Манилы сделать выпад:

– Ты заметила, сколько раз я пыталась до тебя дозвониться?

Я вхожу в квартиру, снимаю влажную обувь, стараясь не поворачиваться к ним лицом – боюсь, они сразу поймут, что я вру, если взглянут мне в глаза. Я из тех, кто не умеет скрывать свои чувства. Я не расчетлива и совершенно не умею врать.

– Вы тоже не отвечали. Я звонила вам раз двадцать, – парирую я. – И в конце концов сдалась, села на диван и уснула.

– И как, выспалась? В таком балагане, – с подозрением спрашивает Билл.

– Не буду скромничать, у меня настоящий талант: могу заснуть где угодно. Все, хватит делать из мухи слона! Я проснулась и сразу же перезвонила.

– Ты напилась?

Я поднимаю бровь:

– А что, похоже?

В ответ Билл только вздыхает и идет к телевизору.

– Вообще-то мы волновались, – ворчит Манила.

Я виновато улыбаюсь и, проходя мимо, игриво задеваю ее локтем:

– А я уж думала, ты решила меня там бросить.

Манила смеется и садится на диван рядом с моим братом, а я запираюсь в своей комнате. И бегу в ванную. Открываю кран – пусть вода сначала нагреется. А я тем временем иду к журнальному столику и беру дневник. Уже несколько месяцев новые записи в нем не появляются, а старые ранят душу. Немного полистав, быстро нахожу то, что искала, – отрывок, при чтении которого в горле встает ком. Дрожащими пальцами провожу по страницам, которые так долго боялась перечитывать.

Высохшие слезы на бумаге вздулись серыми кляксами. С трудом мне удается разобрать размытые буквы:

5 июня.

Думала, что самое трудное позади, но я ошибалась. Мне до сих пор снятся кошмары, но это еще можно пережить. Надо мной смеются… Как будто я мало настрадалась… Ненавижу, всех их ненавижу, не хочу видеть. Лицемеры. На словах они мне сочувствуют,