«На запад»

На той стороне поля затемно прогревали первый мотор, и уходил он не из нашего полка.

Соседний истребительный поднимался раньше — так и положено было: истребители вперёд, готовить небо на той стороне, штурмовики за ними, когда площадку примет передовая команда. Я застал их уже на разбеге сборов. Технари сворачивали чехлы, скатывали в кузова стартовые тележки, носили на руках баллоны; у ближнего капонира оружейник снимал с Яка пустые держатели, потому что в перегон шли облегчёнными, без подвески, на одном маршрутном горючем. Над полем стоял общий мороз и общий запах прогретого масла, который тут с осени не выветривался ни на час.

Лисицына я нашёл у его машины. Он стоял в распахнутом реглане, без шлемофона, и водил карандашом по карте, расчерченной по высотам, — он и тут читал землю эшелонами, а не по дорогам, как читал её всю осень. Обветренный дочерна, сухой, быстрый; за полгода он почти не изменился лицом, только у глаз пролегло то, что у всех нас пролегло за эту зиму.

— Уходите, — проговорил я. Не вопросом — я видел.

— Уходим. — Он сложил карту, не глядя, привычным движением вчетверо. — Нам первыми, тебе следом. Площадку под тебя я и посмотрю заодно, как сяду. Подходы там низкие, балка с запада — будешь заводить, не цепляй её на выпущенном.

— Посмотри, — попросил я.

Он сунул карту за отворот, повернулся к машине, потом — обратно ко мне, будто что-то осталось недоговорённым. У дело-людей это всегда так: главное говорится последним и коротко, остальное — про подходы и балку.

— Двух мало было, — проговорил он. Не жалуясь — подводя счёт, как подводят его в формуляре. — Я тебе под Калачом сказал, и под городом сказал, и зимой. Двух всегда было мало.

— Мало, — согласился я.

— А теперь будет иначе. — Он повёл подбородком на запад, за край поля, где лежала степь и за ней дорога, по которой нам всем предстояло идти. — Туда полки идут целыми. Прикрытие будет — не два Яка на твою шестёрку, а как положено. Меня вон ставят на новое направление, водить молодых. Тебя, говорят, тоже подняли.

— Подняли, — сказал я.

— Майора, что ли?

— Майора. Зам по лётной.

Он не поздравил словом — он сделал то, что у него заменяло поздравление: оглядел меня с ног до головы, как оглядывают машину перед тем, как зачесть её годной, и коротко кивнул.

— Тогда и тебе молодых водить. — Он помолчал. — Их теперь много пришлют. И терять их будем не как нас тут теряли, по одному, а пачками поначалу, пока не обкатаются. Так что готовься. Это тебе не Звезда, это работа.

— Знаю, — ответил я. И это была правда, какой он не подозревал: я знал, и сколько их придёт, и сколько ляжет, и где это будет, и когда; знал дорогу, по которой мы оба шли теперь на запад, наизусть, на годы вперёд. Но называть это вслух было нечего, как нечего стало называть тот день, когда они выходили из подвалов с тряпьём над головой, и я не назвал.

Лисицын подал руку. Сухую, твёрдую, истребительскую.

— Бывай, штурмовик. Свидимся — так на той стороне.

— Свидимся, — сказал я, хотя по тому, что я знал, свидеться нам было не суждено, и это тоже легло во мне без слова.

Он влез в кабину, и техник захлопнул фонарь, и через минуту винт Яка дёрнулся, схватил и размылся в круг, и машина прогрелась и порулила на старт. Пара за парой истребители уходили на запад, в низкое мутное небо, забирая помалу вверх; я стоял у края капонира и считал их, по привычке считать всё, что поднимается, и они ушли все, и в небе над полем стало пусто, и пустота эта была не та, что после боя, а другая — дорожная.

* * *

Свою лётную часть я поднимал через два часа, когда от передовой команды пришло, что полоса на той стороне обвехована и ГСМ подвезли.

Наземный эшелон уходил по земле — БАО грузило колонну с ночи: бензозаправщики, машины с боепитанием, кунги с инструментом, ящики оружейников, печки, всё хозяйство, которым полк полгода держался на этом поле. Их дорога была длиннее нашей в десять раз и злее — разбитые грейдеры, мосты на живую нитку, заносы; они дойдут на сутки, на двое позже нас, и до их прихода жить нам на новой площадке передовым пайком и тем, что притащим под крыльями. Гончаренко уходил с колонной, при машинном имуществе семёрки; перед тем он сам прогрел мне мотор и сам расписал ресурс.

Он провёл ладонью по капоту, от винта к кабине, как проводят по холке, и не убрал руку сразу.

— Держи маршрутный, — сказал он. — Дотянешь.

— Дотяну. Ты колонну дотащи.

Он снял ладонь с капота, обтёр её о штанину и пошёл к колонне. Прощаться с машиной на сутки было незачем, а слов про другое у него, как и у меня, не водилось.

Перегон шёл облегчённым. Боевой подвески не вешали — ни эрэсов, ни соток; в коробах оставили лётный боезапас на всякий случай, но воевать по дороге было не с кем и нечем, и машины шли налегке, тяжёлые только своим выбитым за зиму ресурсом. Я прошёл вдоль семёрки от хвоста к мотору, качнул элерон рукой за консоль, потом из кабины повёл ручку влево-вправо — тросы отзывались без задиров, — и забрался к себе. Ковальчук уже сидел в задней, и турель у него была зачехлена: в перегон стрелку ловить было некого, и чехла он не снимал.

Запустились с третьего воздуха, как всю зиму. Первый воздух прогнал застывшее масло по магистралям, второй раскрутил винт без вспышки, на третьем мотор взял и пошёл ровно, выпуская из патрубков сизый дым, который на морозе долго не таял и висел над капонирами полосами. Я вырулил первым по наезженной колее, дал газ на пробу — на маршрутном мотор тянул, а к максималу подходил с дрожью по третьему цилиндру, и я газ убрал, чтоб не насиловать его на земле. Я поднял лётную часть звеньями — не звено своё, как полгода, а всё, что полк давал в воздух: Морозова с Сошниковым, Гладкова с Бабенко, Воробьёва, Дёмина седьмым на собранной из двух битых машине Сёмина. Машины отрывались тяжело, неохотно,