Ещё пару дней гонять щиты и смену мест.

— Это люди, — сказал Берест.

— Мои, — ответил я.

Он кивнул.

Правильно ответил, значит.

— Не твоё?

Я подумал.

— Щит один заменить. У Малого. Старый край ведёт, он им сам себе обзор закрывает. Ещё ножей коротких два. В тесноте пригодятся. И ремней. Ремни всем нужны.

— Ремни понял.

Сивак поднял кружку.

— Видишь, новенький уже понял главное. Война держится на ремнях.

— На ремнях и мате, — сказал Кривец.

— Мат свой, ремни общие, — сказал Берест. — Ремни закуплю.

Кружки снова пошли по столу.

Вот теперь пьянка стала больше похожа на пьянку. Доклады кончились, люди расслабились, мясо начали есть по-настоящему, мёд пошёл веселее. Но что-то уже изменилось. Я увидел этих людей не просто как шесть чужих десятников за столом. Сивак — тяжёлый, грубый, но своих держит как бревно в стене. Кривец — тихий глаз, который замечает ремень раньше смерти. Рысь — клопы, яд в голосе и мысли, которые лучше не оставлять в темноте. Мокша — молчун, считающий людей не хуже Береста.

Плохая компания.

То есть подходящая.

Сивак хлопнул меня по плечу так, что мёд в кружке дрогнул.

— Ну что, Нечай. Допрыгался.

— Не прыгал.

— Значит, донесли.

— Тоже не просил.

— А кто ж спрашивает? Должность — она как понос. Пришла — держи.

За столом хмыкнули.

Вьюн бы оценил. Жаль, его не пустили. Хотя нет, не жаль. Вьюн на офицерской пьянке был бы катастрофой с пальцами.

Рысь покрутил кружку.

— Удачный он, — сказал Сивак. — У Косаря люди целые были, теперь у него.

— Удачный, — повторил Рысь.

Слово легло на стол нехорошо.

Берест посмотрел на него.

— Говори, раз начал.

Рысь усмехнулся.

— А что говорить? Все и так видят. У Косаря десяток живой был. У Нечая теперь живой. А у нас после каждой вылазки дырки. Может, он не своих бережёт, а чужую долю к себе тянет?

Сивак заржал первым.

Остальные подхватили.

Не все сразу.

И вот это “не сразу” мне очень не понравилось.

— Ты ещё скажи, он по ночам у наших щитов счастье выскребает, — сказал Сивак. — Ножиком. Как сало с доски.

— А почему нет? — Рысь пожал плечом. — Времена такие. У каждого свой промысел.

— Мой промысел проще, — сказал я. — Я ору на людей раньше, чем они делают глупость.

— И всё?

— Нет. Иногда бью.

Сивак снова заржал.

Ещё двое тоже. Берест не смеялся. Рысь улыбался. Плохо улыбался. Не потому что шутка удалась, а потому что бросил камешек и теперь слушал, куда он покатится.

А покатился он недалеко, но не остановился.

Я видел, как Ярема отвёл взгляд в кружку. Мокша почесал сломанный нос и не стал ничего говорить. Кривец вроде бы улыбнулся, но его белёсый глаз остался неподвижным. Так улыбаются люди, которые хотят показать, что не поверили. А значит, успели подумать.

Очень приятно.

Новая должность, новые друзья, новое обвинение в воровстве удачи. Карьерный рост продолжался.

Берест поставил кружку на стол.

— Удачу не воруют, — сказал он. — Её проедают, пропивают и теряют по дороге. Если у кого-то люди дохнут чаще, пусть начнёт с ремней, дозоров и собственной головы.

Рысь развёл руками.

— Да я что. Я просто сказал.

— Вот и не говори просто.

На этом разговор вроде бы закончился.

Вроде бы.

Потом были ещё тосты. За Косаря — коротко и грубо. За живых — молча. За мёртвых — тоже молча, только дольше. Потом Сивак рассказал историю про десятника, которого собственные люди связали и сдали врагу, потому что он запрещал им пить перед маршем. История закончилась тем, что враг тоже запретил им пить, но уже навсегда. Смешно было не всем.

Я пил меньше, чем от меня ждали, и больше, чем стоило.

Вышел поздно.

Ночь была мокрая. Февраль, чтоб его. Месяц, когда зима уже надоела всем, включая саму зиму, но уходить она не собирается из чистой вредности. Снег у стен почернел, в колеях стояла вода, а поверх воды снова схватывалась тонкая корка льда. Над Меринкой тянуло холодом.

Город после полуночи не спал, а просто притворялся. Где-то лаяла собака. Где-то ругались пьяные. Где-то женщина смеялась так, будто завтра её не интересовало.

Я шёл к отрядному двору и думал, что надо проверить своих.

Десяток.

Мой десяток.

Очень поганое словосочетание. Сразу хочется отмыть руки.

Рябой наверняка уже спит вполглаза. Вьюн наверняка не спит и утверждает обратное. Гридя, скорее всего, пересчитывает деньги на кобылу, потому что люди с настоящей мечтой страшнее ростовщиков. Новые либо дерутся, либо делают вид, что не хотят.

В общем, хозяйство.

Раньше у меня было тело, метка, сулица и дурная судьба. Теперь ещё десять человек.

Цивилизация, мать её.

Я свернул к глухой стене, где улица шла между тыном и задними дворами лавок.

Старуха стояла у ворот, которых я раньше не замечал.

Обычная старуха. Сгорбленная, в тёмном платке, с узким лицом и руками, спрятанными в рукавах. Таких в городе сотни. Они продают травы, носят воду, ругают девок, отпевают чужие болезни и знают новости раньше сторожей.

Она посмотрела на меня и тихо сказала:

— Святослав.

Я остановился.

Вот так просто.

Не “Нечай”. Не “ратник”. Не “десятник”. Не “мил человек”, чтоб её.

Святослав.

Имя ударило не в уши. Ниже. В то место, где жила чужая память и делала вид, что она моя.

— Ошиблась, бабка, — сказал я.

Старуха не испугалась.

— Хозяйка не ошиблась.

— Какая хозяйка?

— Та, что ждёт.

— Имя.

— Здесь не называют.

Очень удобно. Люблю людей, которые приходят ночью, зовут тебя настоящим именем и сразу начинают загадки. Обычно после этого либо режут, либо женят. И неизвестно, что хуже.

Я посмотрел по сторонам.

Улица пустая. В окнах темно. Вода капала с крыши в бочку. Где-то за стеной храпел человек или очень усталая свинья.

Метка под рубахой молчала. Но это ничего не значило. Я уже знал места, где она вела себя не как должна. Курганы. Перводрево. Железная бляха сухого волхва, из-за которой время стало гладкой стеной, а Леший — скулящим стариком за пнём.

На метку полагаться было нельзя.

Вот радость-то.

— Передай хозяйке, — сказал я, — что поздно. Пусть ждёт утром.

Старуха наконец вынула руку из рукава.

На ладони лежал перстень.

Тяжёлый. Серебро потемнело