Когда она взбегает к себе в комнату, отшатываясь от тряпок и мыла из свиного сала, будто они часть заговора, она смотрит в окно, вообще ничего не ожидая увидеть. Вон саженцы, всё ещё растущие, посаженные примерно тогда, когда она родилась, в надежде, что однажды у Имира будет свой первый лес. И вон лес, тёмный и зловещий на фоне зимнего неба, неотъемлемая часть её жизни с самых ранних воспоминаний. И вон, наконец, наложенная поверх всего, хрупкая умирающая ширь, обесцвеченная выбеленной корой и обнажённой древесиной. Живые деревья кое-где цепляются пятнами, но что-то убило всё остальное. Склоны холмов изрыты шрамами оползней — там, где деревья не сдержали своей верности земле, а дожди Послегрозья обрушивают всё вниз последним судом погоды и мёртвого дерева.

Она помнит, как земля может сдвигаться, когда дожди подмывают её снизу.

Волк, должно быть, где-то там, снаружи, но это тот сезон, когда даже Волк голодает. Его пища, люди Приземления, умирают. Она это понимает — так же, как Волк (Волка нет), несомненно, сидит у неё в голове. Так что он внутри, и меж, и вокруг мыслей и умов всех, кого она знает. Они видят Волка во сне, даже если не знают, что Волк есть; даже если Волк не знает, что живёт дальше в их снах. Она знает всё это и не понимает ничего. Не больше, чем способен понять Волк (которого не существует).

Она сходит с ума, осознаёт она. Её голова кишит голосами, и все они — её собственные, все — она в этом возрасте, но живущая в других возрастах. Девочка, что сидела на колене Хеореста Холта и слушала его истории про Землю и «Энкиду». Девочка, что родилась в мир, полный надежды и изобилия. Девочка, что и сейчас смотрит, как всё это умирает, урожай за урожаем. Девочка, что…

Ходила по улицам Приземления.

Высматривая.

К тому времени уже даже не закономерности. Просто высматривая. Хоть что-нибудь.

Она горбится на кровати, обхватив колени подбородком, всё запертое наглухо, потому что иначе давление внутри разорвёт её. Разбитый вдребезги стакан воспоминаний по всей комнате, и ни малейшего шанса когда-либо их вернуть или сложить воедино. Даже птицам это не под силу, при всём их бахвальстве о том, что помнят всё и разрешают всё; что ведут учёт паденью всякого воробья.

Почему я? — вот требование, что она предъявляет вселенной. Больше ни у кого этого нет, она знает. Все прочие меняются. Иногда они есть, иногда их нет. Иногда она живёт с родителями. Иногда она сирота. Иногда её дядя старше, или в Совете, или просто родственник, что приходит в гости. Лифф — постоянная величина.

И Миранда, со своими друзьями.

Безумие, право слово. Ещё один осколок безумия среди всех этих зазубренных трещин. Миранда новенькая в городе. Как она может быть постоянной величиной? Ответ: потому что она всегда новенькая в городе. Она всегда та новая учительница, с которой Лифф познакомили в прошлом сезоне или в позапрошлом. Лифф знает Миранду целую вечность — но никогда подолгу.

Она помнит и птиц. Как те говорили о том, что пытаются собрать мир так, чтобы он обрёл смысл. Будто всё было коробкой пазла, и настоящая головоломка была не в том, как оно складывается, а в том, какие из кусочков вообще никогда не впишутся в картинку. Самозванцы, пришедшие извне, но так хорошо замаскированные, что бедные птицы прочёсывали небеса наверху и не видели леса за всеми умирающими деревьями.

Миранда странная. Фабиан, Порция, Пол и его дети — тоже. Но не просто потому, что они чужаки. Они нечто иное.

Взрослые совещаются внизу. Она слышит несколько голосов, дядин — громче всех среди них. Вслушивается, нет ли родителей; в один миг она их слышит и знает, что они там, в следующий — вспоминает, что они мертвы уже два года. Две реальности в её голове, как полюса магнита, силой сведённые вместе. Другие голоса, врывающиеся. Старый Аркелли, глава Совета, другие мужчины дядиного пошиба, моложе старейшин, старше мальчишек, которым дают ружья, чтобы набрать патрули ополчения. Восходящие звёзды, что тявкают у пят Совета и один за другим выживают их с постов, чтобы занять их место.

Она слышит среди них спокойный, глубокий голос деда.

У неё всё ещё есть работа по хозяйству. В эти дни, когда всё разваливается, вечно есть что-нибудь, что нужно почистить и передвинуть, выбросить, починить. Но вместо этого она подкрадывается ближе и слушает, пытаясь вытянуть связное повествование из клубка голосов в соседней комнате. Разговоры о Секкерах и усиленных патрулях ополчения на дальних фермах, о шпионах в городе, о дальних фермерах, что крадут и вторгаются в дома, для них не предназначенные, — при том что те стоят пустыми. Сердце Приземления полое, старые семьи убывают, даже когда их отпрыски из глубинки пытаются вернуться домой, спасаясь от умирающей земли. Уравнение кажется Лифф простым: отдай дома без людей людям, которым нужны дома. Вот только у каждого из этих домов есть полдюжины городских притязателей, которым он не нужен, но которые всё равно ожесточённо отстаивают своё право наследования. Каждая семья на Имире происходит от горстки изначальных колонистов — сперва первого экипажа, а затем разных волн колонистов, спущенных с «Энкиду». И да, это поднимает призрак генетических проблем в будущем. Миранда вела об этом урок, объясняя изъяны, обнаруженные в скоте, и, хотя людей она ни разу не помянула, Лифф задумалась. С практической точки зрения настоящая трудность в том, что все происходят от тех изначальных немногих, — в том, что всякий мелкий вопрос собственности вырождается в многорукую наследственную тяжбу, расцветающую из всё более непроходимых родословных древ.

Она слушает, как мужчины вроде её дяди валят всё на дальних фермеров и Секкеров, а потом вдруг дед Холт стоит на коленях подле неё, подслушивая, будто сам непослушное дитя. Он подносит тощий палец к губам, слезящиеся глаза поблёскивают озорством. И Лифф знает, что его на самом деле здесь быть не может — по множеству причин, практических и экзистенциальных, — но всё равно черпает утешение в его присутствии.

Один из старших советников сейчас перечисляет литанию бед. Вещи, что пошли не так — или ещё хуже — с прошлого урожая. Ещё один вид насекомого, что стал вредителем. Ещё один грибок, что убивает сомов в реке. Фермы, что построили несколько лет назад на землях к морю, все прогорели — почва, что казалась такой богатой, стала