что им следует делать. Но это то, чего хочет она сама, черпая из того колодца сочувствия, каким была Миранда. Портииды и прочие могут быть бесстрастнее, потому что это человечество с маленькой буквы, исключённое из того пакта, что связывает их с их партнёрами по исследованию. Но Миранда была человеком, и была Человеком, всем для всех и от всех. Это её народ. Ей хочется схватить сумерки Имира и, поборовшись, обратить их в новую зарю.

— С Земли, — говорит Молдер почти безучастно. То, о чём ему не приходилось думать почти всю жизнь. Она ждёт, чтобы увидеть, какую роль старая материнская планета играет в коллективном мифопространстве имирцев. Сад, из которого их изгнали, или ад, из которого они спаслись. Но он лишь качает головой; для него Земля — ничто. Среди всей той борьбы за то, чтобы строить, затем сохранять, а под конец тщетно пытаться противиться распаду, всякая мысль о Земле ушла из умов здешних людей. С определённой точки зрения она могла бы подумать: Скатертью дорога, — но прямо сейчас это лично ей неудобно.

— Тогда забудьте о Земле, — говорит она. — Но мы можем помочь. Прошу вас, сэр.

Она так никогда и не узнает, сумела бы ли достучаться до него, дай ей довольно времени и место вне поля зрения толпы, где убеждение не стояло бы в тени стадного давления. Но примерно в это время ватага выводит остальных в центр города, и всё уже пошло вразнос. У них одна из повозок Фабиана, которую они волокут, и там тела. Двое мертвецов, судя по всему, и Порция, распластанная, с двумя рваными дырами, пробитыми в ней из ружей. Фабиан и Пол оба в синяках и крови, руки уже связаны. Дети текут рядом, пытаясь вырвать своего родителя из хватки ополчения, и их отшвыривают затрещинами и оплеухами. Лицо Молдера твердеет.

— Вы всё как есть зло, — говорит он. — Когда вас не станет, всё пойдёт на лад. — Затем, громче, для толпы: — Вздёргивайте их сюда! Держите верёвки наготове. — Цыкая зубом на то, что Порция сотворила с его людьми, прежде чем её застрелили. — Бешеная сука. Тащите её тоже сюда. Живую или мёртвую. Лифф? Лифф, ты это смотришь, девочка. Вот как оно есть, Лифф. Вот что бывает с теми, кто думает, что может явиться сюда и забрать то, что наше. — Мрачный взгляд на Миранду. — Или указывать нам, как думать.

Это вы сделали меня учительницей. Но сейчас нет смысла придираться к этой мелочи.

— Лифф! — орёт Молдер, крутя головой в поисках девочки. Но Лифф исчезла.

10.4 Лифф

Собирающаяся толпа даёт ей прикрытие, чтобы выбраться из центра города. После этого она просто бежит, пока здания не начинают расставляться всё шире и шире, и впереди уже виднеются первые фермерские угодья. Но холмы всё равно далеко. Никак ей не выйдет просто бежать и бежать и добраться туда за то время, что у неё есть. Никак — если она хочет остановить то, что, как она знает, сейчас творится.

Но она знает, что творится, потому что у неё в голове есть острокраие осколки её ума, на которых эти воспоминания вытравлены. Она видела, как это разыгрывается. Не раз. Много раз. А раз так, то что-то во времени работает не так, как ему положено, и, стало быть, может, время-то у неё всё-таки есть. Может, холмы так же близки, как те воспоминания, и она может оказаться там сейчас.

Она стоит там, у начала полосы мёртвых и умирающих деревьев — леса из белой обнажённой древесины и отслаивающейся коры. Земля пятнистая, усыпана хвоей и оболочками насекомых. Почва под ногами кажется хрупкой и сухой, осыпается с обнажённых сплетений корней. Всё подходит к концу.

Тропы нет, но это неважно, потому что она знает, где была тропа, и её ноги следуют её воспоминанию. Она обманывает мир, осознаёт она. Она тянется за спину всех этих серьёзных взрослых дел — ферм и урожаев, жизни и смерти. Вместо этого она смыкается с историями, что лежат под поверхностью. Взламывает планету — в самом что ни на есть буквальном смысле.

Ведьма её не ждёт. Лифф застаёт её сидящей на камне прямо в устье пещеры, будто высокая бледная женщина — актриса за кулисами, дожидающаяся своего выхода. Она стремительно встаёт, когда Лифф подбегает, стягивая воедино все лохмотья своего величия.

— Мне нужно, чтобы ты всё остановила, — говорит ей Лифф, без времени на любезности и обряды.

Лицо Ведьмы как камень.

— А что, по-твоему, — спрашивает она, — я всё это время пыталась сделать?

— Я знаю, что тебе нужно. Тебе нужны все они. Они все вместе. Они прямо сейчас в городе. Их собираются убить.

— Значит, мы опоздали. Снова, — угрюмо говорит Ведьма.

— Нет, мы можем отправиться сейчас, — настаивает Лифф. Потому что «сейчас» пластично. Оно деформируется от её прикосновения, и она может лепить его так и этак, пока грубая работа её рук наполовину не станет похожа на то, что она видит внутренним взором. — Где твои птицы?

— На поисках. Вероятно, тебя. — Ведьма кажется странно вялой, побеждённой.

Лифф вспоминает столкновение на ферме, что то ли существует, то ли нет. Тела из глины, оживлённые из земли. Мёртвые имена на грязевых губах.

— Ты хочешь… — начинает она, затем осознаёт, что единственная часть мира, в которую она совершенно точно не может заглянуть, — это Ведьма, и поправляется: — Я не знаю, чего ты хочешь, но, если ты этого хочешь, ты должна пойти со мной. — А затем, потому что этого требуют истории: — Ты Аврана Керн, и ты должна пойти со мной. — В конце концов, назвать нечто по имени — значит обрести над ним власть.

Ведьма выходит из своей пещеры — может быть, ожидая, что Лифф юркнет прочь перед ней, но девочка стоит твёрдо, даже протягивает руку, чтобы взять её бледную ладонь. Поскольку свои реплики они знают лучше, чем она, две птицы вихрем спускаются с бледного зимнего неба — одна скребёт когтями, ища опору на плече Керн, другая садится на ветку цвета кости.

— Мы здесь! — каркает одна.

— Мы знаем! — от другой.

Ведьма вздыхает. Лифф думает, что это, вообще-то, не то, что ей нужно делать, — как и дышать вообще, вероятно, — но это манерность, которую она выуживает из давних-давних времён. Когда она была просто женщиной и такой вещи, как ведьмы, не существовало.

Путь назад в Приземление длиннее — и не занимает нисколько времени.

Все четверо теперь на помосте, петли как раз надевают