получается, правда? Я хочу сказать, мы ведь все-таки раскрутили твое дело и чуть не поймали того лысого. Я ведь неплохой детектив, а?

— Неплохой, — согласилась она.

— Я вот о чем думаю — когда мне оформят пенсию, я, наверное, смогу время от времени тебе помогать, если у тебя будет запарка.

— Не думаю, Линн.

— Ты же говорила, что тебе нужен помощник.

— Нухсен.

— Значит, дело только во мне? Неужели со мной так уж трудно работать?

— Да нет, ты человек веселый и неглупый. Иногда с тобой даже хорошо.

— Тогда почему у меня такое чувство, будто мы с тобой расстаемся насовсем? Давай посидим, выпьем, все обсудим…

— Не хочу я выпивать.

— Ну, хотя бы кока-колы.

— Возьми кока-колы и выпей вместо меня. И себе тоже возьми кока-колы. Это, конечно, не мое дело, только я не понимаю, почему такой человек, как ты, обязательно должен кончить свои дни в «Пекле». Как ты или как Джек Грейвс.

Брида отперла дверцу машины, но еще не успела сесть, как Линн сказал:

— Значит, вот так? И на этом у нас с тобой все кончается? Мы больше не будем работать вместе?

Брида покачала головой, распахнула было дверцу, чтобы сесть в машину, но неожиданно для самой себя повернулась к нему:

— Я давно хотела сказать — задница у тебя ничего.

Она попыталась ухмыльнуться, нырнула в машину, завела мотор и скрылась в ночи.

Нелсон долго сидел в своем джипе и смотрел на неподвижный силуэт Линна. Под бархатным небом пустыни Линн выглядел очень одиноким.

Минут за двадцать до Калехико беглец взглянул на часы и подумал, что жена и старший сын, должно быть, еще не спят. Все-таки суббота, по телевизору наверняка передают что-нибудь интересное. Его охватило сильнейшее волнение.

Он крепился до самой границы, пока пограничник не махнул ему рукой, чтобы проезжал. Но когда он оказался в Мехикали и свернул на улицу, где стоял его дом, у него что-то подступило к горлу и он заплакал.

Он остановил машину на обочине и долго не мог прийти в себя. Немного успокоиться ему удалось только после того, как он представил себе, что скажет завтра малыш, когда увидит игрушечную тележку.

Эпилог

Джек Грейвс был доволен, что помог Линну и Бриде с делом Клайва Девона. Приятно было снова вести расследование. Пусть это не настоящая полицейская работа, но все-таки хоть какое-то ее подобие. Он надеялся, что теперь его снова к ней потянет, но этого не случилось.

Здоровье у него совсем разладилось. То и дело начиналось сердцебиение, одолевали головные боли. В последнее время он чувствовал себя нормально, только когда бродил по пустыне, как Клайв Девон. А тут еще случилось очередное несчастье — на этот раз он сильно обжегся. Потянулся над плитой, чтобы взять сковородку

с жареным беконом, и угодил рукой прямо в огонь. Он сразу же сунул руку под кран, но кожа все-таки вздулась пузырями, и было очень больно. К ночи боль стала невыносимой. Вечером появились койоты, но все равно спать он от боли не мог.

Встав на следующее утро, он решил побродить по пустыне. Жара кончилась, и он надел свитер, взял широкополую шляпу, но мазать лицо кремом от солнца не стал. Не стал и готовить себе завтрак в дорогу, даже флягу с водой решил не брать.

Он наметил маршрут, по которому не ходил уже лет пять — с тех пор как началась засуха. Он помнил, что в это время года водопады в верховье Пальмового каньона всегда выглядели довольно убого, но все равно почему-то решил на них посмотреть. Он просто не знал места красивее. Каждый раз, когда он приходил на водопады, ему казалось, что он мог бы провести там всю жизнь.

Он оставил машину у индейской фактории. Туристов было довольно много, но к водопадам никто не собирался. Он сказал индианке-продавщице, куда направляется, и она посоветовала ему быть осторожнее.

Добравшись до подножья водопадов, он увидел, что они превратились в жалкие струйки. Он попытался увидеть их такими, какими они были до засухи. Он представил себе белую пелену воды, которая с шумом падает по извилистым руслам, пробитым за тысячелетия в сером кристаллическом граните. Высокие веерные пальмы, столпившиеся над водой, по-прежнему склонялись к ней, как будто хотели пить, хотя сейчас утолить жажду им было почти нечем.

Гора круто поднималась вверх, и, хотя стояло раннее утро, Джек Грейвс обливался потом. Он не мог понять, почему, уходя из дома, не взял с собой фляжку с водой, и подумал, что это неспроста.

Поднявшись почти к самым истокам водопадов, он посмотрел вверх и увидел в высоком кебе пустыни одинокого сокола, похожего на крохотного воздушного

змея. Задрав голову, он глядел, как сокол медленно парит среди обрывков облаков, сквозь которые пробиваются солнечные лучи и падают на сверкающий гранит.

Потом наступила тишина. И послышался глубокий вздох ветра.

Почти через год после того, как Линн Каттер расшиб свою последнюю здоровую коленку, пытаясь угнаться за мэром Палм-Спрингса во время его исторической встречи с президентом Бушем и премьер-министром Кайфу, он наконец получил свой первый пенсионный чек. К этому времени ему удалось через загородный клуб «Тамариск» устроиться на временную работу — сторожить дом: хозяин дома, услыхав, что на острове Мауи устроили замечательные поля для гольфа, решил провести весну на Гавайях. Похоже, счастье начало поворачиваться к Линну лицом.

В тот самый день ему и позвонил Нелсон Гарим, которого только что приняли на работу в полицейское управление Палм-Спрингса, и сказал, что с Джеком Грейвсом случилось страшное несчастье — он пошел на прогулку в каньон и не вернулся. Индейцы отправились на поиски и обнаружили его тело, одиноко лежавшее у подножья водопадов в верховье Пальмового каньона.

Нелсон долго убеждал Линна, что Джек Грейвс, скорее всего, почти не мучился, упав с такой высоты, и Линн согласился: да, скорее всего, он почти не мучился.

Линн повесил трубку и стал думать о Джеке Грейвсе. О том, как одиноко было ему в том домике на колесах. Как одиноко было ему на гранитных скалах в пустынном каньоне. Как одиноко ему было на свете.

В последнее время Линн Каттер начал задумываться над своей собственной жизнью.

После похорон, на которых он видел Бриду всего несколько минут, Линн решил провести эксперимент —

целый месяц не брать в рот ни капли, просто чтобы доказать самому себе, что он на такое способен. На шестой день воздержания случилось нечто невероятное,