Веда не стала спорить дальше, только покачала головой с той смесью материнской тревоги и невольного уважения к упрямству дочери, которую так хорошо помнила с детства.

Позже, когда Тали вернулась, разговор незаметно перешёл на дитя, которое Веда носила под сердцем, — Тали, повидавшая за свою жизнь немало родов среди рабынь шурахов, принялась расспрашивать о сроках, о самочувствии, и неожиданно для самой себя предложила раздобыть кое-каких трав, что облегчают последние месяцы тяжести, — Малка видела, как в глазах матери, впервые за долгое время, мелькнуло что-то похожее на настоящее, не наигранное спокойствие.

— Может, всё же не такие плохие эти шурахи, как нам казалось, — пробормотала Веда себе под нос, глядя, как Тали деловито объясняет что-то про заваривание какого-то корня, — и в её голосе Малка расслышала не одобрение, а лишь усталое, вынужденное признание того, что мир оказался куда сложнее, чем они обе думали.

Однажды, набравшись храбрости, Малка напрямую спросила стражника, можно ли матери остаться у неё в землянке на ночь, — Веда выглядела настолько измождённой после очередных работ, от которых, как выяснилось, её никто не освободил. Общение общением, а работу изволь делать, так что сама мысль о том, чтобы отправить её обратно в общую яму для пленников, казалась Малке невыносимой.

Ответ пришёл не сразу — воин отвёл её к одному из старейшин, тому самому седому, немногословному мужчине, что уже давал обещания через Тали. Тот выслушал просьбу благосклонно, даже с некоторым сочувствием во взгляде, устало потирая переносицу, — но покачал головой.

— Нельзя, — перевела Тали, тщательно подбирая слова, стараясь смягчить резкость сказанного, сама явно не в восторге от того, что приходится это переводить. — Не потому что не хотят. Так у них заведено испокон веков. Рабам не место в жилищах правильных людей. Раб — скот, хоть и говорящий, хоть и на двух ногах. Ты — гостья, ты женщина духа, тебе особая честь. А мать твоя, она из неправильных, — ей нельзя. Не положено, понимаешь?

— Но она же скоро свободна будет! — вспыхнула Малка, чувствуя, как в груди закипает знакомое, жгучее упрямство. — Вы сами говорили, вы обещали!

— Свободна — будет, — терпеливо повторила Тали, передавая ответ старейшины, который слушал вспышку Малки с тем же спокойным, немного усталым сочувствием. — Но пока не свободна — обычай для неё, как для всех. Один для всех рабов, без исключений. Даже для матери женщины духа. Даже для меня, — потупила взгляд Тали. — Таков закон, а закон не гнётся из жалости, иначе какой в нём прок, — закончила она переводить ответ старейшины, что немного ещё постоял, а потом, развернувшись, вернулся в свою землянку.

Малка сжала кулаки, чувствуя, как злость подкатывает к горлу горьким комом, — она хотела спорить дальше, хотела кричать, что это несправедливо, что мать заслужила хоть одну спокойную ночь под крышей, — но что-то в спокойной, непоколебимой уверенности старейшины подсказывало ей: дальнейшие препирательства ничего не изменят, а лишь испортят то доброе расположение, с которым к ней относились.

Она достаточно уже поняла этих людей, чтобы знать: есть вещи, которые они готовы уступить из выгоды или расположения, а есть вещи, вокруг которых стоит стена, не пробиваемая никакими уговорами, никаким иным способом. Обычай оказался именно такой стеной.

Она смирилась — не потому что согласилась, а потому что не имела другого выбора. Просто поняла и приняла это. Начала ценить те немногие часы, что им с матерью всё же позволяли провести вместе, ещё сильнее прежнего, провожая Веду обратно каждый вечер с тяжёлым, непроходящим чувством вины, будто сама была в чём-то виновата перед ней.

* * *

На следующий день, ближе к вечеру, по стойбищу пронёсся гул оживления — вернулся вождь.

Малка возилась у своей землянки, помогая Тали перебирать сушёные травы, помогая делать ту работу, что ей поручили, когда со стороны леса донёсся протяжный, ликующий клич дозорных — тот самый, каким возвещали о возвращении важных людей племени. А затем послышался тот самый звук звенящего бронзового панциря — Тонг! Тонг! Тонг!

Она вскочила, отряхивая руки, и поспешила к краю поляны вместе с остальными, кого весть уже подняла на ноги.

Большую группу шурахов, входившую в селение, она увидела издалека: Варгхо шёл во главе, рогатый шлем на голове, шкура снежного барса на плечах, а рядом с ним, чуть позади, шаман Вурдайлакх, чьё лицо в этот раз показалось Малке необычно спокойным, почти довольным, — куда спокойнее, чем она привыкла видеть его прежде. За ними тянулась свита — воины, что сопровождали обоих к пещере духа, все с тем особым, приподнятым видом людей, вернувшихся с удачного, важного дела.

Сердце Малки радостно подскочило. Раз вождь вернулся довольным — значит, разговор с духом прошёл хорошо, значит, и её собственная просьба теперь получит наконец законный ход. Она поспешила за Тали, протискиваясь через собирающуюся на центральной площади толпу, — весь народ стойбища стекался туда же, привлечённый вестью о возвращении вождя, женщины оставляли недоделанную работу, мужчины откладывали инструменты, даже дети, почуяв важность момента, притихли и жались к взрослым, — и в воздухе повисло то особое, приподнятое ожидание, какое бывает перед важными объявлениями.

Вождь поднялся на невысокое каменное возвышение в центре площади, воздел руки, призывая к тишине, — и толпа послушно смолкла, обратившись в слух, сотни лиц разом повернулись к нему в напряжённом, почти благоговейном ожидании.

— Народ шурахов! — заговорил он, и его низкий, раскатистый голос разнёсся над притихшей площадью без всякого перевода, нужного для Малки, — она уже достаточно понимала этот язык сама, хотя всё ещё улавливала не каждое слово. — Дух неба и его старейшина услышали нашу просьбу. Скоро у нашего народа будет небесный покровитель здесь, в мире живых, — сам сын неба, а с ним и его родич, старейшина духов. Они будут беречь нас, станут частью нашего племени!

По толпе прокатился восторженный гул, переходящий в радостные выкрики, — люди вскидывали руки, свистели, радостно кричали, кто-то уже затягивал что-то похожее на праздничный клич, женщины прижимали к себе детей — воздух был пропитан радостным ликованием.

Малка ликовала вместе со всеми, хотя ликование её было о другом — раз вождь в таком хорошем расположении духа, раз переговоры с самим Седьмым обернулись успехом, значит, и её маленькая, куда более простая просьба сейчас решится без всякого труда. Она уже прикидывала, как подойдёт к вождю сразу после собрания, пока тот ещё пребывает в добром расположении духа, — самое подходящее время просить о милости. Она даже начала протискиваться чуть ближе к возвышению, туда, где стояли старейшины, разглядевшие в толпе её нетерпеливое, взволнованное лицо и одобрительно