— Ронин, эта ситуация — моих рук дело. — Она положила руку на грудь. — Цепочка событий, приведшая меня в эту точку моей жизни. Всё по моей собственной вине.

— Цепочка решений, которые были навязаны тебе, чтобы выбраться из дерьмовой ситуации, Найя. Решений, которые ни один человек не должен принимать ради свободы.

Она моргнула.

Он по-прежнему смотрел на крыльцо.

— Я всегда хотел свою семью. О чём-то подобном я мечтал с того самого дня, когда упал с этой чёртовой лодки и пересёкся с тобой. Мне было всего двенадцать, но ты покорила меня. Ты осталась со мной, и не было ни дня, чтобы я не думал о тебе. Став старше, я пытался стереть тебя из памяти, но ты всегда оставалась в мыслях.

А потом меня вызвали домой на похороны отца, и я был взбешён на весь мир — на богов, на грёбаную кровь нашей семьи, которая забрала у нас маму, и на то, как сильно её смерть разбила сердце моего отца. Я вышел на его лодке, чтобы почувствовать близость к детству, которое оставил позади, к родителям, которых потерял, и думал о тебе. Если я прыгну в море, спасёшь ли ты меня снова? Куда бы я ни шёл, какую бы жизнь ни строил, я не мог убежать от постоянного желания найти тебя. Представь моё удивление, когда позже той же ночью, возвращаясь домой, я увидел тебя на берегу. — Из него вырвался безрадостный смешок, и он запустил пальцы в рассыпавшиеся по лицу пряди волос.

Он был вынужден найти её. Так же, как у неё было сильное предчувствие отправиться в Земли Смертных. В тот момент, когда она встретила Калео, тяга оставлять следы на их земле исчезла. Точно так же, как исчезло её непреодолимое желание бежать, когда она очнулась в доме Кахале вместе с Акане. Возможно, её стремление исследовать Земли Смертных было лишь попыткой найти его, свою вторую половину.

— Прости меня. — В горле встал ком, глаза обожгло слезами. — Мне жаль, что боги рушат твой опыт создания семьи, но я обещаю, Ронин, это произо…

— Ты права. Я в ярости на богов. — Он повернулся, чтобы посмотреть на неё, и глаза его полыхнули огнём. — Всегда был, но особенно с того дня, как нашёл тебя, и увидел всю ту жуть, что ты показала мне в своих воспоминаниях. Я держусь из последних сил, чтобы не разорвать мир на части и не уничтожить их всех одного за другим за то, что они сделали с тобой, и что продолжают делать с тобой — с нами. Я бы перебил их всех за это, даже ценой крови моего ребёнка.

У неё перехватило дыхание.

— Ронин, что ты только что сказал?

— Высший Бог Смерти и Проклятий не заберёт нашего ребёнка, — произнёс он с мрачной решимостью. — Ты не покинешь этот остров, чтобы защитить меня. И я не собираюсь умирать в ближайшее время.

В его решимости — свирепой страсти и тщетной уверенности, кристаллизовавшихся в глубине его глаз, когда они пронзили её насквозь, — было что-то, что заставило её содрогнуться. Грозная сила, бросающая вызов любому, кто осмелится противостоять ему. В этом он напомнил ей Финниана, внушая ей одновременно благоговение и ужас перед последствиями.

Пока она ломала голову, как снять проклятие, он делал то же самое. Но, в отличие от неё, он нашёл решение.

— Ты собираешься использовать кровь нашего ребёнка, чтобы убить его, когда он придёт забрать его. — Найя выпрямилась в кресле, пульс бешено колотился. — Он Высший Бог, Ронин. Мы не ровня ему. Я сниму проклятие. Позволь мне найти способ. Пожалуйста?

В конечном счете, его план приведёт лишь к его гибели. Кассиан не проявит милосердия к смертному, который пошёл против него, а уж тем более нарушил правила его проклятия.

Ронин достал из кармана маленький стеклянный флакон и откупорил крышку. Он осушил содержимое одним глотком, выдернул иглу из руки и встал.

Найя бросилась к банке с его кровью, прежде чем он успел её схватить.

— Что ты творишь? — проворчал он, хмуро глядя на неё. — Отдай банку, Найя.

Она прижала сосуд с кровью к груди, словно непокорный ребёнок.

— Мы делаем это вместе, — напомнила она ему. — Ты не можешь строить планы без меня.

Он наклонился над ней, опираясь на подлокотники кресла.

— У тебя есть хоть какие-то идеи, как снять это проклятие? — Аромат мяты и гвоздики от его дыхания, оставшийся после зелья, окутал её лицо.

Его тон был искренним, в нём не было ни капли снисходительности, но Найя не могла не воспринять это иначе.

Сквозь зубы она процедила:

— Я найду способ.

— У меня есть вся вера мира в тебя, детка. — Его голос смягчился, пальцы потянулись, чтобы коснуться её щеки. — Но через девять месяцев, если мы не придумаем способ разрушить его, мы сделаем всё по-моему.

Мы означало, что он поможет ей. Вместе.

«Ты не сделаешь этого в одиночку», — сказал он ей несколько дней назад.

В знак капитуляции Найя поставила банку обратно на крыльцо у своих ног. Ярость от его упрямства всё ещё зудела под кожей, и всё же ей нестерпимо хотелось его поцеловать.

Его клятва была признанием в обожании — к ней, к их ребёнку. Обещание любить и стоять рядом с ней, несмотря на все последствия. Это была попытка удержать их блаженный, далекий образ мира после веков скитаний их душ в поисках друг друга. Найя испытывала равные доли цинизма и надежды, веря, что жизнь может быть настолько милосердной.

— Хорошо, — согласилась она.

Он подался вперёд и коснулся губами её губ, вызывая пожар в самой её глубине.

Как удивительно — быть в ярости и одновременно быть безумно влюблённой в кого-то.

Ей хотелось поспорить с ним, выплеснуть часть враждебности, накопившейся за последние дни, пока он отгораживался от неё, но его прикосновение раздуло пламя под её кожей — то самое, в котором она хотела сгореть вместе с ним.

— Ты знаешь, что это сделало со мной? — Его ладонь погладила её щёку, пальцы сомкнулись под челюстью. — Видеть, как ты выходишь за него замуж.

Её руки скользнули по его плечам в волосы, путая пряди между пальцами.

— Я смотрела только на тебя всё это время.

Зрачки Ронина расширились, превращаясь в чёрные дыры, поглотившие насыщенное тепло его радужек.

Он залез в карман, взял её за руку и надел кольцо на безымянный палец.

— Я обещаю тебе: когда всё закончится, мы вернёмся домой с нашим сыном, и я женюсь