получилось лучше. С третьего — окончательно.

Я завернул голову в скатерть.

Скатерть была дорогая. Вышитая. С пятнами мёда, крови, отвара и тараканьих внутренностей. Доброгост оценил бы хозяйственный подход. Или нет. Уже неважно.

Леший тем временем собирал с пола свои мешочки, кости, ножи и ещё какие-то мерзости. Потом поднял свечу и посмотрел на занавес.

— Следы закрыть надо.

— Какие именно? Тут трупы, ведьмы, пауки и мёртвый страж ходил.

— Вот потому и жечь.

Леонтий посмотрел на него.

— Если там живые, это убийство.

— Тогда выведи, — сказал Леший. — Только быстро. А то сейчас сюда прибегут живые с кольями, и Нечай опять будет делать вид, что у него есть план.

Леонтий посмотрел на меня.

Не на Лешего. На меня.

Очень неприятная привычка. Словно я тут главный по поджогам, трупам и тараканам.

— Не дом целиком, — сказал я. — Горницу. Верх. Чтобы следы сгорели, а люди успели выйти.

— Огонь не приказ слушает, — сказал Леонтий.

— Знаю. Поэтому предупреждай.

Он молча вышел из тела.

Мёртвый страж рухнул.

Призрак священника появился рядом, бледный, злой и усталый.

— Я предупрежу.

— Быстро.

Он исчез за дверью.

Через несколько мгновений внизу начался крик. Уже другой. Не “что случилось?”, а “пожар!”, хотя пожара ещё не было. Леонтий умел убеждать, если хотел. Особенно людей, которые не видят, кто им шепчет.

Леший приложил свечу к занавесу.

Ткань занялась плохо, потом лучше. Он сунул огонь в сухой веник у печи, потом в солому под лавкой, потом плеснул чем-то из маленького пузыря. Пламя вздохнуло и побежало по стене.

— Огородами, — сказал он. — Через задний двор. На лёд не сразу. Сначала вдоль плетней.

— Ты теперь командуешь?

— Нечай с головой в тряпке. Нечай занят.

Тут спорить было трудно.

Мы вышли через заднюю дверь.

Во дворе уже орали. Слуги бегали, кто-то тащил ведро, кто-то пытался открыть ворота, собаки рвались с цепей. Из соседней усадьбы бежали люди с факелами и кольями. Очень благородная помощь. Обычно приходит как раз тогда, когда надо срочно уходить.

Мы нырнули за дровяник, потом через низкий лаз в тыне, потом в огород.

Февральский огород встретил нас мерзлой землёй, снегом по щиколотку, торчащими кольями и ямой, в которую я почти уронил голову Доброгоста.

— Аккуратнее, — сказал Леший.

— Она уже мёртвая.

— Голова нужна целая.

— Очень трогательная забота.

За спиной разгорался дом.

Пламя поднималось быстро. Слишком быстро для простой свечи. Леший постарался. В окнах плясал свет, люди кричали, кто-то звал Доброгоста, кто-то ругался на ведьм, хотя ведьм, надеюсь, уже почти доели пауки. Или не доели. Не будем портить себе настроение подробностями.

Мы шли огородами, потом низом вдоль плетней, потом за сараями к реке. Не бежали во весь дух — так только следы красивее оставлять. Шли быстро, пригнувшись, выбирая места, где снег уже истоптан или задут.

Сзади залаяли собаки.

Не те, что у Доброгоста. Другие. Соседские.

Потом на берегу мелькнули факелы.

— Быстрее, — сказал Леший.

— Сам знаю.

— Нечай знает медленно.

Он стал меньше, но двигался всё ещё лучше нормального человека.

Это раздражало.

Мы вышли к реке ниже того места, где переходили раньше. Лёд здесь был хуже. У берега чернела вода, снег проваливался мокрыми пятнами. Леший нашёл тропу по старым следам и пошёл первым, ступая криво, будто пьяный. Но лёд под ним держал.

Я шёл за ним, прижимая к боку свёрток с головой боярина и стараясь не думать, что со стороны мы выглядим как два самых подозрительных человека в Мерове.

Хотя нет.

Не как.

Так и было.

На середине реки лёд хрустнул под моей ногой.

Не красиво.

Глухо.

Как доска, которая передумала быть доской.

Я замер.

— Не стой, — сказал Леший.

— Трещит.

— Вот потому и не стой.

Очень ценная мысль. Прямо школа выживания для идиотов.

Я шагнул.

Лёд просел, вода выступила вокруг сапога, холод мгновенно куснул через кожу. Я перенёс вес, почти упал, удержал свёрток с головой и выругался так, что даже ветер стал чище.

С берега донёсся крик.

Факелы двигались ближе.

— Видели? — спросил я.

— Может.

— Отлично.

— Нечай любит зрителей.

— Нечай любит тишину.

— Врёшь.

Мы пошли дальше.

Город темнел впереди.

За спиной горел дом.

Под ногами потрескивал лёд.

За пазухой лежал материн перстень.

В тряпке у меня была голова Доброгоста, который почти сказал что-то важное и очень старался умереть не моим счётом.

Мать жива.

Радмила жива.

Кто-то держит их достаточно близко, чтобы брать кровь.

А ещё были боковые.

Ублюдки отца. Около десяти. Разбросанные по слободам, деревням, боярским дворам, у вдов, у служанок, у тех, кто, может, всю жизнь не знал, что в нём кровь Меровичей. Мать — настоящая или ведьма с её лицом, но из настоящих слов — сказала: одного княжича можно назвать самозванцем. Нескольких людей одной крови — труднее.

Неплохая мысль.

Очень поганая, опасная, хлопотная и почти наверняка ведущая к новым трупам.

То есть рабочая.

— Чего встал? — спросил Леший.

Я посмотрел на тёмный город.

— Думаю.

— Нечаю вредно.

— Знаю.

— О чём?

Я потрогал перстень через ткань.

— О родне.

Леший оскалился.

— Нечай нашёл новых своих?

— Не нашёл.

Пока.

Лёд под ногами тихо хрустнул.

Я пошёл дальше.

Глава 25 Один человек в год

В Меров мы возвращались не как победители.

Победители, если верить песням, идут прямо, несут добычу высоко, улыбаются девкам и пахнут славой. Мы шли боками, огородами, через февральскую грязь, с мокрыми сапогами и головой боярина в тряпке.

Голова была моя.

Ну как моя. Принадлежала она раньше Доброгосту, потом топору, потом скатерти, потом мешку, а теперь временно мне. Очень насыщенная жизнь у головы вышла под конец. Даже обидно, что тело не участвовало.

Леший шёл впереди.

После ведьм он стал меньше. Не сильно, но заметно. Будто его кто-то выжал, как мокрую тряпку, да ещё ногой придавил. Шуба на нём болталась, борода казалась длиннее лица, руки торчали из рукавов сухими сучками. Он всё равно двигался быстрее меня: криво, боком, подрагивая, иногда припадая на одну ногу, иногда вдруг перепрыгивая через сугроб так легко, будто под снегом у него были свои тропы.

Леонтий плыл рядом и молчал.

Это было самое громкое молчание ночи.

За спиной, за Меринкой, догорала усадьба Доброгоста.