— Да — кивнул Хьюз — Но это не главное. У тебя уже есть команда. Пусть небольшая, но активная. Мало обанкротить Херста. Нужно в фонд и корпорацию сразу поставить своих людей. Иначе херстовские «наемники» там все очень быстро развалят, оборотку выведут. Вместе прибыльного бизнеса мы сразу получим кассовый разрыв.

Я медленно листал папку. У меня в висках стучало, как у двадцатилетнего перед первой большой сделкой. Цифры, графики, балансы, схемы перекрёстного владения. Финансовая поэма.

И — что было самое забавное в плане Говарда — Хёрст к моменту, когда я предъявлю векселя и облигации к погашению, будет в самый разгар своей травли меня в собственных газетах. Личный мотив есть не только у Хьюза, но и у меня.

Активы. На последней странице — итоговая сводка. Самая важная. Если предъявить долговые бумаги к погашению, и сделка пройдёт по сценарию банкротства фонда, мы получим не только газеты, журналы и радиостанции. Но и недвижку. Сорокаэтажный небоскрёб в Нью-Йорке на пересечении Восьмой Авеню и Пятьдесят Седьмой улицы, в котором сидит штаб-квартира «International News Service». Здания редакций и типографий в каждом крупном городе США — балтиморское, бостонское, чикагское, питтсбургское, лос-анджелесское, сан-францисское. По имеющимся оценкам, недвижимость одна тянет на сорок миллионов долларов! Вон истинная ценность всей медиаимперии помимо политического влияния.

То есть, если переводить с языка финансов на язык простой арифметики: за рубль вложений я и Хьюз получаем как минимум два рубля стоимости. А с учётом будущей капитализации телевизионной доли через десять лет — за рубль четыре. Через двадцать — десять. К концу века — сто.

Только тут я понял, зачем в Аспене сегодня катаются банкиры с Уолл-стрит. Не для дружеского отдыха. Они приехали к Хьюзу со своими предложением — войти в эту же схему. Стервятники слетаются на падаль. И, я понимал, в момент предъявления бумаг к погашению эти банки одновременно закроют Хёрсту все свои кредитные линии — что и добьёт его за двадцать четыре часа. Так делаются эти вещи. Это, друзья мои, не личное. Это большой американский бизнес во всём его страшном величии. Корпоративное рейдерство высшей категории.

Но был один вопрос, который меня грыз с третьей страницы папки. И сейчас, на последней, он у меня стал размером с ту самую раздроблённую ключицу Хьюза.

Я поднял глаза.

Постучал пальцем по тёмно-коричневой папке с тиснёным «H. R. H.».

— Говард. А наверху — я кивнул в потолок — всё это санкционировали?

И я по лицу сразу понял. У нас тут есть проблемки.

Глава 5

Хьюз отпил «Лагавулина». Помолчал секунд пять. Потом — совершенно не свойственным ему движением — снял очки, аккуратно протёр их белым носовым платком, надел обратно. Он явно тянул время. Я это видел.

— Кит. Я тебе скажу как есть. Я в начале января имел разговор с Эдгаром.

— Гувером?

— С Гувером. У меня к нему по другому делу был визит. И там, между делом, в самом конце разговора, я ему обозначил, что у меня есть личный интерес к одному из крупных частных медиахолдингов, и что я в обозримом будущем планирую крупную сделку по его покупке и реструктуризации.

Ага… Именно так называется рейдерский захват.

— Назвал Хёрста?

— Не называл. Но Эдгар не дурак, думаю, все понял.

— И что он сказал?

— Он сказал — улыбнулся, поправил галстук, и сказал — «Говард, ты знаешь, я всегда рад твоему успеху. У Бюро с тобой никогда не было проблем, и не будет дальше. Главное, чтобы при любых сделках не было нарушения федеральных законов о ценных бумагах. А там — это твоё личное дело и твоей фирмы.» И на этом мы тему закрыли.

Я аккуратно поставил бокал.

— Говард. Это, ты сам понимаешь, не санкция.

— Это, Кит, не санкция. И не запрет.

— А Эйзенхауэр в курсе?

Хьюз долго молчал.

— Айк не в курсе. Он очень занятой человек, он только-только приступил к работе.

— Госсекретарь Даллес?

— Не в курсе.

— Министр финансов Хамфри?

— Тоже нет.

Мои вопросы Хьюзу совсем не нравились.

— Получается, Говард, что в Белом доме никто не знает, что мы с тобой и наши банковские друзья из-за угла собираемся разорить главного спонсора Республиканской партии, который буквально в ноябре провёл Эйзенхауэра в президенты через свои пятнадцать газет?

— Так получается, Кит.

— Гениально.

Мы оба замолчали. Камин тихо потрескивал. За окном курительной было совсем темно — в десяти метрах от стекла начинался лес, и из этого леса дул лёгкий ветер, шевеливший верхушки елей.

Я смотрел на Хьюза и думал.

Думал я вот о чём. Эдгар Гувер, шеф ФБР с двадцать четвёртого года, в курсе всего, что происходит в стране, на уровне досье, которые он вёл персонально на всех мало-мальски значимых людей Америки. У него на Хьюза было досье толщиной с библию. У него на Хёрстов было досье ещё толще. У него на меня в эту минуту, я был абсолютно уверен, тоже уже было досье, и не такое уж тонкое — со всеми вырезками из ноябрьских и декабрьских газет, с моим арестом, с фотографиями, со списком моих знакомств. Гувер «в общем» одобрял Хьюзу разорение Хёрста — это означало, что у самого Гувера есть какие-то свои причины не любить нынешних Хёрстов, или что он чует, что весь республиканский расклад стал слишком хрупким и пора менять конфигурацию. Но в случае любых проблем Гувер скажет, что он ничего не знал. Да и Хьюз с банкирами тоже. Крайним буду я.

Нужно ли мне становится стрелочником? Меня же размажут, как букашку…

Но.

Морковка впереди висела тоже значительная.

Двадцать восемь процентов в строящейся телесети на Восточном побережье. Двадцать восемь. Через пять лет — самый ценный медиа-актив в Америке. Если этим правильно распорядиться, докупить еще акций — это тот самый билет в будущее, лучше которого нет.

К тому же я не был один. У меня была Полли, Китти, Аарон с Ларри, плюс коллектив журналистов… А теперь еще и Хью. Отличный медиаменеджер.

Я кивнул себе.

Иду.

— Говард. Я согласен. Двигаеся дальше. Расскажи, как мы делим плоды победы. Если она случится.

Хьюз почти заметно расслабил плечи. Он тоже понимал, что в эти три минуты у меня в голове проходило, и понимал, что я мог сейчас встать и уйти. И при этом