забыли, что ты существовала. А ты думала, что ты умнее всех? Думала, что он тебя заметил? Он заметил, да. И матушка-императрица решила убрать соперницу. Ты опасна была для этого брака. Теперь ты поняла? Ты никто. Ты ничто. Прощай, подруга. Надеюсь, тебе понравится в деревне. М.Д.

Анастасия перечитала письмо три раза. Сначала не поверила — показалось, что это дурная шутка. Потом поверила — холодок пополз от затылка вниз по спине. Потом внутри все сжалось в холодный, тугой ком, который не давал дышать.

Это была не просто насмешка. Это было предательство. Мария, ее подруга (если их вообще можно было назвать подругами), ее соперница — она доносила, она плела интриги, она добилась ее изгнания. А теперь еще и глумилась.

Анастасия сидела неподвижно, сжимая письмо в кулаке, так что ногти впились в ладонь. Она не плакала. Она смотрела на догорающую свечу (в комнате уже смеркалось, и Агафья зажгла огонь) и чувствовала, как внутри умирает что-то важное. Надежда на справедливость. Вера в то, что правда восторжествует. Остатки доверия к людям.

«Конец, — подумала она. — Этой жизни конец».

Она не позвала отца. Не написала ответа. Она просто спрятала письмо в шкатулку (в ту самую, где лежали засохшие цветы и старая брошь матери) и легла спать. Ей снился Петербург — бальный зал, огни, музыка. И Мария, которая улыбалась и махала ей рукой, а потом оборачивалась и шептала что-то императрице-матери.

Проснулась она с твердым убеждением: здесь, в России, ей жизни больше нет. Что бы ни случилось дальше, она не вернется в этот мир. Или вернется, но уже другой.

Глава 7. Приезд отца и брата

Имение Шаховских, Тверская губерния, конец августа 1817 года.

Анастасия не заметила, как прошла еще месяц. Сидела у окна в своей комнате, смотрела на желтеющие листья берез и чувствовала, как осень входит в нее — холодная, тоскливая, беспросветная. Письмо Марии она больше не читала — разорвала и сожгла в камине на третий день, наблюдая, как бумага чернеет и скручивается, превращаясь в пепел. Но слова впились в память, и она не могла их забыть: «Ты никто. Ты ничто».

Она почти поверила.

В доме было тихо. Агафья приносила еду — она почти не притрагивалась. Мать писала из Петербурга короткие, пустые письма о погоде и здоровье отца: «Григорий Павлович кашляет, но доктор говорит, что это пустяки. Ты не беспокойся, Настенька, отдыхай». Сергей молчал — наверное, некогда. Анастасия не жаловалась. Она разучилась жаловаться.

Иногда по вечерам она выходила на крыльцо, смотрела на звезды, которые в деревне были ярче и крупнее, чем в Петербурге, и думала о том, какой была ее жизнь два месяца назад. Балы, приемы, шепот за спиной, бесконечные обязанности. И вдруг — все. Тишина. Как будто ее вычеркнули из книги бытия.

Однажды под вечер, когда небо затянуло низкими облаками, предвещавшими затяжной дождь, у ворот послышался стук колес и голоса. Анастасия выглянула в окно — знакомая карета, запряженная четверкой лошадей. Отцовская. Рядом — верховой в гвардейском мундире, с шашкой на боку.

Сергей.

Она спустилась вниз, на крыльцо, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле. Хорошие новости не привозят так внезапно.

Отец выбирался из кареты — в темном дорожном сюртуке, непокрытый, седина растрепана ветром. Он постарел. За несколько недель — постарел. Лицо его было серым, под глазами залегли тени, и он опирался на трость, хотя раньше никогда ею не пользовался. Сергей спрыгнул с лошади, бросил поводья подбежавшему конюху. Его лицо было мрачным, сжатые губы — белыми.

— Настя, — сказал он, обнимая ее. От него пахло лошадьми и дорожной пылью, и в этом запахе было что-то живое, настоящее, не дворцовое.

— Что случилось? — спросила она, чувствуя, как внутри все холодеет. — Папа? С тобой все в порядке?

— В доме поговорим, — сказал отец, проходя мимо нее.

Они прошли в гостиную. Анастасия села на диван, обитый зеленым бархатом, отец — в кресло напротив, Сергей остался стоять у окна, сложив руки на груди. Долго молчали. Слышно было только, как ветер шумит в трубе, где-то скрипит половица под ногами Агафьи, и часы на стене отбивают секунды.

— Настя, — начал отец, не глядя на нее. — Мы приехали не просто так.

— Я поняла.

— Императрица-мать требует, чтобы ты вышла замуж.

Анастасия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она хотела сказать что-то резкое — «Как смеют?», «Я не вещь!», — но горло перехватило, и слова застряли где-то в груди тяжелым комком.

— За кого? — спросила она тихо, почти шепотом.

— Есть кандидат, — сказал отец, все еще не глядя. — Граф Алексей Петрович Пален. Дипломат. Недавно вернулся из-за границы, из Вены. Умен, не беден, — Он помолчал, словно собираясь с силами. — Его отец... ты знаешь. Петр Алексеевич Пален. Тот самый.

— Тот самый, кто убил императора Павла? — Анастасия не сдержала горечи. Голос ее стал резким, почти злым. — Ты хочешь выдать меня за сына цареубийцы? За человека, чье имя — позор?

— Я хочу спасти нашу семью, — сказал отец, поднимая на нее глаза. В них была усталость, боль и что-то еще, чего Анастасия не видела раньше — страх. — Если ты откажешься, Настя, нас всех сошлют. Меня, мать, Сергея. Имущество конфискуют. Ты этого хочешь?

Она замолчала. Сжала руки так, что ногти впились в ладони, оставляя полулунные следы.

— Почему именно он?

— Потому что его карьера зависит от императрицы-матери. Она дала ему понять: либо он женится на тебе, либо забудет о дипломатии. Пален — карьерист. Он не откажется. Ему нужен чин, нужна должность, нужна благосклонность. А ты — цена за все это.

— И он согласился? — Анастасия усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Не спросив меня? Даже не взглянув?

— Он согласился, — сказал Сергей, поворачиваясь от окна. — Я видел его в Петербурге, перед отъездом. Он выглядит так, будто его ведут на эшафот. Но он согласился. Он приедет сюда через несколько дней.

Анастасия смотрела на брата, на отца, на тени за окном, где ветер клонил ветви берез. Внутри все кипело, но она не позволяла себе кричать. Гордость не позволяла. Слезы тоже.

— Когда свадьба? — спросила она, чувствуя, как каждое слово дается с трудом, будто она выталкивает их из себя.

— Через две недели, — сказал отец. — Пален приедет сюда. Венчание будет в церкви имения. Мария Федоровна хочет, чтобы все произошло тихо, без лишних глаз. Только самые близкие.

— Она хочет, чтобы меня не было видно, — поправила Анастасия. — Как и всегда. Сначала изгнание, теперь замужество