и уверенной любовью, которая, если она является человеку, то светит ему всегда, всю жизнь, как солнце. Ты можешь не замечать его, ты можешь прятаться от него в каких-то тёмных углах, потом наступает ночь с её небольшими светилами… Но солнце есть! Оно никуда не может исчезнуть, пропасть…

С чего начиналось? Откуда, из каких далей позвало его море? Как это получается, что человек, не видевший в жизни никакого водного пространства шире речки, вдруг начинает мечтать о море? Мечты эти сродни тяге к дальним странам, где не бывал ни разу, к красе небывалой, которую и представить себе невозможно, поскольку жизнь вокруг вообще красотой обделена, по большей части окружают человека пыльные серые будни, грязь и уродства… Проходит время, человек побывает в дальних странах, спадёт с них флёр сказочности, аромат рома и ванили исчезнет, и останется такая же обычная жизнь, как дома, откуда, оказывается, можно было никуда и не ехать… И красоту невиданную, столь ярко представлявшуюся когда-то, так и не увидит, не оценит, потому что сам придёт к зрелому, мудрому взгляду: красота – не в пышном убранстве, не в золоте, не в красках, не в еде. Красота – в душе. А что может быть ближе, чем душа близкая, родная? Да проживи ты в этих самых дальних странах десятки лет, как сыр в масле катайся, а всё равно, если ты сам не с гнилой душой, будет тебя тянуть в те места, откуда ты родом, в обычные, заурядные будни, к земле, пусть бедной, сирой и бесприютной, но такой близкой!

А Пётр заболел морем. Впрочем, изначально и не морем даже, а незнакомая морская принадлежность захватила, как игрушка, которую обязательно нужно было освоить. Произошло это ещё в 1688 году, в Измайлове, во время прогулки со своим наставником в математике. Такие прогулки, считал Тиммерман, дают юному царю больше, чем сидение и марание бумаги. Шла у них в тот раз беседа об основах фортификации. Пётр, по обыкновению, вертел головой по сторонам, казалось – не слушал, но наставник давно уже знал особенности своего ученика и был уверен, что ни одно его слово не пролетит мимо. Шли они через льняной двор, окружённый сараями. Царь попутно заглядывал повсюду, осваивая незнакомую ему территорию. Возле одного из амбаров остановился и стоял неподвижно, остолбенело так долго, что обеспокоенный Тиммерман подбежал:

– Что случилось, государь?

Пётр крутнулся навстречу стремительно, показывая пальцем в темноту амбара:

– Что это там?

Вначале Тиммерман тоже не смог понять, что за сооружение находилось внутри. Приглядевшись, он к своему удивлению понял, что среди каких-то сундуков, разрозненной мебели, зеркал и непонятных свёртков лежит на борту изящный прогулочный бот, по всей вероятности, английской работы, о чём он и сообщил царю, добавив, что такие применяются обычно на военных кораблях, но этот, скорей всего, сделан по отдельному заказу специально для прогулок на воде. Это было видно и по отделке, и по другим особенностям.

Все эти вещи, как сказал работавший в амбаре мужик, принадлежали боярину Никите Ивановичу Романову, который был двоюродным братом деда Петра, царя Михаила Фёдоровича. Пётр сразу припомнил какие-то отрывочные рассказы матушки и других людей про деда Никиту, о том, как любил носить он европейский камзол и окружать себя иноземными вещами. И вот этот ботик тоже, наверняка, сделан был ещё по его заказу, а потом без употребления уложен в этом амбаре…

– Интересно, почему боярин у англичан лодку заказал? Или русские строить лодки не умеют? Мне говорили, что у нас на севере довольно большие корабли строят, надо бы там побывать, посмотреть… Чем этот-то ботик лучше?

Тиммерман оказался в сложном положении. Сказать, что русские строят хуже, это, действительно, было бы неправдой. Просто на севере совсем другие условия, а англичане строили корабли и лодки для более тёплых морей, где нет льдов саженной толщины и не нужно прокладывать вдоль бортов толстые брусы, которые хоть как-то могут противостоять ударам ледяных глыб. Просто разные сложились способы… Но преимущества у английской посудины всё-таки были, и он должен был об этом сказать.

– Дело не только в том, как построены лодки, но и в управлении ими. У русских паруса устроены так, что их корабли могут только по ветру двигаться, а вот здесь, даже у такого маленького судна, паруса позволяют не только с попутным ветром идти, но даже и почти против ветра! Надо только чуть-чуть менять направление и ловить ветер.

Пётр задумчиво зашёл внутрь, осмотрел ботик, убедился в том, что его вполне ещё можно привести в порядок. Спросил:

– А можно ли его починить и научить меня им управлять? Найдётся ли такой человек у нас в Москве?

– Да есть, государь! И не один такой. Есть мастер Корт, есть мастер Клаас… Но лучший из них – голландец Христиан Брант. Он ещё при государе Алексее Михайловиче, батюшке вашем, из Голландии со многими мастерами и матросами был призван для строительства кораблей. Батюшка твой, государь, тогда вознамерился построить корабли, чтобы по Волге да на Каспийском море навигацию открыть, с товарами ходить в Персию. А главным у них был капитан Давид Бушлер. И они построили! Большой корабль, который назвали «Орёл», и небольшую яхту-галиот. Построили это всё на Волге, в Дединове, и потом сплавили оба судна в Астрахань… Так что стоит запомнить, государь, что первым морским кораблём российским стал именно «Орёл»! Как знак того, что дело это – государственное.

– И где же они теперь?

– Так уж получилось, что там они и остались оба, там и разорены были.

– Кто посмел?!

– Разин – вор, ваше величество! Он тогда забунтовал, и в нашествии своём на Астрахань напал, многое было уничтожено, сожжено… Галиот сожгли, а «Орёл» остался. Правда, в униженном, обесчещенном виде: с него всё, что показалось нужным и ценным, унесли. Бушлера убили, мастера и матросы голландские бежали в Персию. Говорят, что потом они устроились в Индийскую компанию. А некоторые затаились в городе, и когда бунт был усмирён, отправились на Москву. Они надеялись, что корабельное дело продолжится, но Господь рассудил по-другому… По дороге ещё несколько человек померли, до Москвы добрались только двое: лекарь Иван Термунт да корабельный плотник и конштапель Христиан Брант. Очень скоро поняли они, что кораблестроение, по промыслу Божию, в России откладывается. Что им оставалось делать? На родину добраться они не могли по причине полной потери всего имущества и денег. Но мир не без добрых людей! Лекарь Симон Зоммер приютил Термунта, а Брант сначала разные работы брал плотницкие, потом свою маленькую мастерскую