страшно смотрелась под слоем румян красотка по имени Лу).

Но музыка стала совсем другой, сделалась еле слышна,

Объяснив, что прожита жизнь зазря, и отныне ей грош цена;

Если женщину кто-то увел твою, то значит – она лгала,

И лучше сдохнуть в своей норе, ибо все сгорело дотла,

И остался разве что вопль души, точно вам говорю!..

«Я, пожалуй, сыграю открытый мизер», – вымолвил Дэн Мак-Грю.

Стихала музыка… Но, как поток, она вскипела к концу,

Бурля через край: «Приди, покарай» – и кровь прилила к лицу;

Пришло желание мстить за всё, – да разве только оно? —

Тупая жажда – убить, убить… Тогда замокло фоно.

Он взглянул на нас, – я подобных глаз не видел, не буду врать:

В оленьей поддевке, тощий, неловкий, – мне и слов-то не подобрать, —

И спокойно так нам сказал чужак: «Я, конечно, вам незнаком,

Но молчать не могу, и я не солгу, клянусь моим кошельком:

Вы – толпа слепцов, – в конце-то концов, никого за то не корю,

Только чертов кобель тут засел меж вас… и зовут его – Дэн Мак-Грю!»

Я голову спрятал, и свет погас, – бабахнуло – будь здоров!

После женского крика зажегся свет: мы увидели двух жмуров:

Начиненный свинцом, – ну, дело с концом, – Мак-Грю лежал на полу,

А чужак с реки лежал, привалясь к бюсту красотки Лу.

Вот и вся история: на нее глядел я во все глаза.

Допился ли гость до синих чертей? Не скажу ни против, ни за.

У судей, наверное, много ума, – но я видел: в спешке, в пылу

Целуя, обчистила чужака красотка по имени Лу.

Перевод Е. Витковского

Кремация Сэма Мак-Ги

Навидались дел, кто денег хотел,

Кто золото здесь искал;

Тут въявь и всерьез въелся в жилы мороз —

Сказанья полярных скал.

Но поди, опиши ночь в полярной глуши —

Господи, помоги —

Ту ночь, когда средь Лебаржского льда

Я кремировал Сэма Мак-Ги.

Нешто, гнали враги теннессийца Мак-Ги, что хлопок растил испокон,

Узнай-ка, поди: но Юг позади, а впереди – Юкон;

Сэм искал во льду золотую руду, повторяя на холоду,

Мол, дорогой прямой отвалить бы домой, твердил, что лучше в аду.

Сквозь рождественский мрак упряжки собак на Доусон мчали нас.

Кто болтает о стуже? Льдистый коготь снаружи раздирал нам парки в тот час.

На ресницах – снег, не расклеишь век, да и ослепнешь совсем.

Уж чем тут помочь, но всю эту ночь хныкал один лишь Сэм.

Над головой стихнул вьюги вой, над полостью меховой.

Псы поели в охотку, звезды били чечетку, и Сэм подал голос свой.

Он сказал: «Старина, мне нынче – хана, думаю, сдохну к утру.

Вспомни просьбу мою в ледяном краю после того, как помру».

Полумертвому «Нет» не скажешь в ответ. А Сэм стонать продолжал:

«Пуще день ото дня грыз холод меня – и в железных тисках зажал.

Но лечь навсегда под покровом льда… Представить – и то невтерпеж.

Счастьем или бедой, огнем иль водой – поклянись, что меня сожжешь!»

Смерть пришла на порог – торговаться не в прок, я поклялся: не подведу.

И утро пришло, но так тяжело пробужденье на холоду.

Сэму виделась тропка у плантации хлопка где-то в стране родной,

А к ночи Мак-Ги отдал все долги, превратился в труп ледяной.

Дыхание мне в той гиблой стране ужас перехватил,

Обещанье дано – его всё одно нарушить не станет сил;

Труп к саням приторочен, торопись, иль не очень, не об этом в итоге речь:

Покорствуй судьбе, долг лежит на тебе: что осталось – то надо сжечь.

Моги не моги, а плати долги, у тропы – особая власть.

Проклинал я труп, хоть с замерших губ не позволил ни звуку пасть.

Ночь темна и долга, и собаки в снега протяжное шлют вытье;

Укоряя меня кружком у огня: не сделано дело твое.

Вливался мой страх в этот бедный прах, тянулись дни и часы,

Но я, как слепой, шел всё той же тропой, оголодали псы,

Надвигалась тьма, я сходил с ума, жратва подошла к концу.

Я место искал, он – щерил оскал; и стал я петь мертвецу.

И добрел я тогда до Лебаржского льда – попробуй, не очумей!

Там намертво врос в ледовый торос кораблик «Алиса Мэй».

Я на Сэма взглянул и тихо шепнул, хоть был заорать готов:

«Черт, операция! Будет кр-ремация – высший-из-всех-сортов!»

Я взялся за труд: вскрыл полы кают, котел паровой зажег,

Даже увлекся: насыпал кокса, не иначе – Господь помог.

Ох, было дело: топка взревела, такое заслышишь – беги!

Я в горячей мгле схоронил в угле тело Сэма Мак-Ги.

Я решил, что не худо прогуляться, покуда тлеет покойник в дыму.

Меркло небо во мраке, завывали собаки, быть поблизости – ни к чему.

Всюду снег и лед, но горячий пот на лбу смерзался корой,

Я долго бродил, но котел чадил и в небо стрелял порой.

Сказать не могу – как долго в снегу длился тяжелый гул;

Но небо врасхлест посветлело от звезд – и я вернуться рискнул.

Пусть меня трясло, но себе назло я сказал: «Ну, вроде, пора —

Догорел твой друг!» – и открыл я люк, заглянул в потемки нутра.

Я-то парень неробкий – но в пылающей топке Сэм спокойно сидел внутри:[3]

Улыбаясь слегка, он издалека крикнул мне: «Дверь затвори!

Здесь тепло весьма, но кругом – зима, как бы снегу не намело:

Как в минуту сию, лишь в родном краю было мне так же тепло».

Навидались дел,