по полю, подбрасывая ввысь жёлтые и чёрные всполохи, густой и едкий дым застилал небо. Он надвигался, плыл, пах едкой гарью. Жар чувствовался даже здесь.

А Кощей стоял посреди этого моря — цел и невредим!

Огонь ему не страшен! Но почему он её больше не преследует? Ждёт? Едва ли его остановит пламя, а значит, времени немного. Возможно, его нет совсем.

Извозчик старательно отводил взгляд от голой женщины. Странная незнакомка что-то лопотала, пока усаживала Марену в повозку под откидной навес. Внутри сидела старуха в истлевшей шали. Одежды её были рыхлые и неопрятные, зато на руках — золотые обручи. Длинноносая, седовласая, как старая ворона под дождём.

Пока Марена садилась, Кощей не двигался, только наблюдал.

Сложив морщинистые руки на коленях, старуха с интересом приглядывалась то к Марене, то к Кощею. Глаза у неё были настолько светлыми, что казались прозрачными, ледяными.

Старуха кивнула. Её помощница похлопала кучера по спине, и повозка покатилась. Потянулись деревья вдоль тропы, глубокие овраги, длинная линия гор у горизонта.

«Быстрее, быстрее, быстрее! Что ж так медленно!»

Марена до боли в пальцах сжала борт телеги. Сердце стучало в висках.

— Бежишь от бессмертного? — спокойно спросила старуха.

Марена хотела ответить, но в горле першило, и она закашлялась. Одноглазая помощница дала ей бурдюк, снова щербато улыбнувшись. Марена жадно присосалась к горлышку. Ледяная вода холодом заломила зубы, мягко легла на язык, размочила пересохшее горло и холодком упала куда-то в пустой желудок.

Голова кружилась, дышать от страха по-прежнему было нечем, но мысли прояснились настолько, что пришло страшное осознание случившегося.

«Умерла и воскресла! Я — не человек? А кто? А дальше-то куда? Куда мне бежать? И убегу ли я?»

Она заглянула за повозку и увидела, как Кощей раскинул руки, точно позволяя огню пожирать его заживо. Но в этих жарких объятьях он не сгорал. Пламя вокруг него гасло, а стволы стройных берёз уже заслоняли его своими пожелтевшими шапками.

Конь неторопливо тащил повозку, размеренно постукивая по укатанной телегами дороге.

— Он сейчас погонится! Быстрее! — не выдержала Марена.

— Ах, моя ты хорошая, — старуха погладила её по руке и приторно-ласково улыбнулась. — Не бойся.

Она дала Марене шаль:

— На, вот, прикрой стыдобу.

— Не бойся, прикройся, прикройся! — повторила одноглазая, как скороговорку.

— Кто вы? — насторожилась Марена, набросив шаль на плечи. Стыдобы было куда больше, и едва ли это что-то прикрыло.

Она вдруг с ужасом осознала, что ни одна, ни другая не испугались Кощея.

— Старуха да дочь. Едем далеко-далеко, куда глаза глядят, туда и едем. А если помощь наша кому нужна, то мы услышим и поможем, — ответила старуха. — Большего тебе знать не нужно. Да и узнаешь — куда это девать будешь?

— Приложу к своему спокойствию.

— Тут тебе всяко безопаснее, чем там, — старуха кивнула на дорогу. — От Кощея бежала, вижу. Хотел чего?

«Сами отвечать не хотят, зато спрашивают!»

Старуха чуть изогнула мятый рот и приподняла бровь.

— Убить, очевидно, — ответила Марена.

— Кому очевидно? — старуха вздёрнула бровь. — Такая красивая — и убить хотел? А может, жениться, а? Ну, не делай глаза такие страшные… Жизнь меня пугала, да не запугала. Говорят, он на красоту падкий, а вот сам только гадкий. А куда бежала?

— Не знаю…

«Хоть бы Кощей не погнался за повозкой! Почему они так спокойны!»

«А ведь это я мстить ему собиралась! Хоть бы от страха сейчас не помереть… Сердце-то как колотится! Как бешеное!»

— Зачем ты мне помогла? — удивилась Марена. — Разве не боишься? Он и тебя убьёт.

— Ещё как убьёт! Растерзает тебя, сиротинку, — пробормотала девица, заламывая пальцы.

— Не обращай внимание, моя дочка — дурочка, с детства такой уродилась.

— Дурочка, дурочка, дурочка, — повторила девушка, снова щербато улыбнувшись.

— А за нас не переживай, милая… Пока он на дорогу выберется, мы уже и с пути свернём, а как с пути свернём, так и с памяти его уйдём.

Марена натянуто улыбнулась, понимая, что старуха над ней либо потешается, либо это не старуха вовсе, а чёрт знает кто.

— Однако ты не похожа на здешних женщин… Бледная, как из-под земли выпрыгнула. А с глазами такими лиха хлебнёшь. Ой, не любят навийцы белоглазых.

— Я не белоглазая, — нервно ответила Марена.

— На меня смотри. Вот такие у тебя глаза, если зеркала нет…

Марена заглянула в пустые и прозрачные глаза старухи, холодные, льдисто-синие. Голова потяжелела, а на душу обрушилось ледяное спокойствие — такое страшное, что Марена хотела было расплакаться, да слёз не было. Только глухое безразличие.

— Меня все ведьмой называют, — ответила она.

— Это хорошо, значит, бояться, — старуха коснулась щеки Марены и прошептала: — А теперь спи. Долгий тебя путь ждёт. Только постарайся не встречаться больше со мной. Не всегда я такая добрая. Но если он зло рядом творит, должна я сделать что-то хорошее. Однако не всегда он рядом.

Глаза Марены закрылись сами. Она почувствовала, как проваливается в темноту, и сон ласково повёл её за собой, расслабляя тело.

***

Марена потерла глаза и сладко зевнула.

Хорошо, что утро наступило. Хорошо, что сон закончился. От такого сна можно и со страху помереть.

С вечера должны были дойти травы, что повесила в котелке над остывающими углями — надо бы посмотреть, что там с ними, как бы не перекипели. А то толку от них никакого не будет. Да и на ледник заглянуть, где на уступочке оставила горшок с вчерашними щами, чтобы не прокисло.

Может, ничего еще? Так лень готовить…

И птицу последнюю доела. Попросить старосту, чтобы тушки две… нет, две много, завоняет. С жадности, как в прошлый раз. Не съела, все болотным тварям повыкидывала. Лучше муки, да орехов побольше. Орехов обязательно надо попросить и ягоды — не обеднеет. Скоро зима, и неплохо было бы поставить варенье в погребок.

Отчего-то мысли о таких хлопотах были приятными, аж до слез.

Она открыла глаза и увидела хмурое небо, пушистые зеленые ветки ели и черные глазки-бусинки.

Зверек пошевелился.

Уснула, собирая травы, конечно же. Вот почему она здесь. А не потому, что…

Марена осторожно ощупала себя. Одета. Какой-то сарафан… да нет, даже платье, домотканое, серое, неброское, в таких послушницы храмов ходят — под старыми богами. Сама на земле. А под головой — та самая шаль.

«Неужели не