Андрей заулыбался и взял Антона за руку, что делал редко. В его возрасте важно подчеркивать свою самостоятельность. Однако если Изломин посчитал разговор завершенным, то он ошибался.

– Мама мне говорила, что вы расстались еще до моего рождения. Ты можешь сказать мне, почему?

Антон замешкался. Правду говорить ему не хотелось. Тем более, что у нее, у этой правды, было две стороны. Одна – его, другая - Лизы. Взваливать всю вину на отсутствующую мать будет некрасиво. Но и делать виноватым одного себя, по его мнению, было неправильно.

Антон спросил:

– А мама что тебе говорила? Как она объясняла наше с ней расставание?

Сын с сожалением покачал головой. Совсем как взрослый.

– Она ничего мне не объясняла. Когда я спрашивал, еще там, во Франции, она говорила, что я не пойму, потому что маленький. А потом меня привезли в СССР. Я вырос и думаю, что понял бы. Только спрашивать уже было некого.

– Ну что же, я расскажу, – согласился Антон. – Раз ты достаточно взрослый, чтобы меня понять. Очень давно, еще до твоего рождения, мы с твоей мамой познакомились на важной и опасной работе.

– В Чека? Вы с ней сражались? С белогвардейцами и бандитами?

Глаза Андрея загорелись. Как бы не сохранял он в памяти французский язык, но Советская власть умела воспитывать молодое поколение в нужном ей духе. И бывший маленький парижанин искренне считал свою социалистическую родину лучшей страной на всей Земле.

Антон не стал разубеждать сына.

– Да, Андрюша. Это было тяжелое время. И нам с Лизой, так я звал твою маму, пришлось много воевать и трудиться. Красная Армия, как ты знаешь, прогнала врагов из нашей страны. Все, кто не хотел строить социализм, уехали в Европу. Многие из них жили тихо и мирно. Но были те, кто не смирился. С ними борьба продолжалась. Твою маму и меня направили на работу за границу. Сначала мы работали вместе. Затем мне дали другое задание. И я уехал. Ты знай, Андрюша. Мы с твоей мамой любили друг друга и любим до сих пор. Врозь же мы живем, потому что должны жить и бороться там, где это необходимо. Она – во Франции, я – здесь.

Его несколько запутанное объяснение Андрей принял спокойно, будто и на самом деле все понял в отношениях отца и матери.

– Я знаю, – сказал он. – Так бывает. Хорошие люди не могут быть вместе, хотя очень к этому стремятся. В мире много плохого, и с ним нужно бороться. Так поступала моя мама.

Антон решил отвлечь сына от грустных мыслей.

– Смотри-ка, Андрюшка! Мороженое продают.

Они подошли к продавцу с тележкой. И Антон купил себе и сыну эскимо, которые им завернули в бумагу. Они сели на скамейку и принялись за лакомство.

– Знаешь, папа, как называют эскимо? – спросил Андрей.

– Нет. Скажи.

- Микояновским. А почему?

– Ну, это просто, сын. Его стали выпускать по распоряжению наркома продовольствия Анастаса Микояна.

Уже у самого дома Андрей задал неожиданный вопрос:

– Папа, а ты больше не пойдешь воевать?

Антон опешил. Что ему сказать? Он остановился и посмотрел в глаза сыну.

– Ты должен знать, Андрюша, если начнется большая война, мне, как и многим другим мужчинам, придется воевать. Тут уж ничего не попишешь.

– По радио сказали, что СССР подписал мир с фашистской Германией. Значит, войны не будет?

Андрей смотрел на отца снизу вверх с очень серьёзным для восьмилетнего мальчика выражением лица. Антон потрепал сына по волосам.

– Я честно не знаю, сынок. Не хотелось бы. Война. Она никому не нужна.

Успокоенный ответом, Андрей запрыгал на одной ноге по клеткам, расчерченным на асфальте. Антон с улыбкой на лице шел сзади.

До начала Великой Отечественной войны оставался один год и девять месяцев…

Эпилог

В октябре 1941 года генерал-майор Матвеев возвращался из командировки на фронт в Москву. С началом войны он был переведен в Главное разведывательное управление Красной Армии и теперь носил армейское звание, соответствующее бывшему у него до этого специальному званию старшего майора госбезопасности. Он ехал в эмке вместе с водителем и помощником. Шоссе, изрытое воронками от бомб, к тому же редко где свободное от проходящих войск и техники, не позволяло увеличивать скорость. И машина ехала медленно. Под Тулой их остановили. Военный регулировщик объяснил: через мост им навстречу движется танковая колонна. Надо ждать, пока она пройдет. Впереди эмки стояло еще три машины: санитарный фургон и два грузовика. Матвеев выбрался из салона и глубоко, всей грудью вдохнул сырой холодный воздух. Посмотрел на небо, которое заволокло темными тучами. И от этого окружающая природа, дома и сами люди приобретали хмурый свинцово-серый цвет.

«Хорошо хоть бомбежка маловероятна при такой погоде», - подумал он. За несколько дней пребывания в прифронтовом тылу и на передовой Матвеев начинал смотреть на метеорологические условия сугубо с точки зрения фронтовика. Запахнув кожаное пальто, он отошел к обочине. За его эмкой остановилась залепленная грязью полуторка. В кузове сидели пятеро красноармейцев. Матвеев обратил внимание на то, что эти молодые парни все имели автоматы и одеты были в ватники, не потерявшие еще своего первоначального темно-зеленого цвета. Из кабины полуторки выбрался их командир. Он соскочил с подножки и что-то сказал бойцам. Те засмеялись. Затем двое остались в кузове, а остальные попрыгали на землю размяться. Командир в надвинутой на лоб фуражке, в таком же ватнике, перетянутом ремнем, с кобурой и портупеей, а еще с немецким автоматом, висящим сбоку, прошел вперед и стал смотреть на танки Т-34, идущие через мост. Матвееву показалось что-то знакомое в его фигуре: широкоплечей и с тонкой талией. От всего облика командира веяло собранностью и решительностью. Когда тот возвращался к своей машине, Матвеев сделал несколько шагов вперед и вгляделся попристальнее в его лицо. Оно было худым, с обрезавшимися скулами, но чисто выбритым, с небольшими усами.

– Капитан! – окликнул его Матвеев.

Тот повернулся, наметанным глазом определил в окликнувшем его военном начальство и подошел строевым шагом.

– Товарищ… – капитан на мгновение запнулся. Но, разглядев звезды, продолжил:

– Генерал-майор! Капитан Изломин.

– Ну, здравствуй, Антон, – не по-военному, улыбаясь, сказал Матвеев. – Что? Не признал?

В глазах капитана мгновенно промелькнуло узнавание. И вспыхнула нежданная радость.

– Петр Васильевич, Вы? Вот так встреча! Простите. Не ожидал вас здесь увидеть. Совсем не ожидал.