умудрился, мать на уговоры твои поддалась, единственного сына отдала. Сейчас ты священный обет нарушаешь — на берег меня отсылаешь, а сам поскорей уплываешь. Когда же весть о гибели моей до матери дойдет, мать горя не переживет, закроет лицо руками и захлебнется слезами».

«Ты хитрец, — сказал Дхона, — искусный лжец. Заставить тебя подчиниться надо еще исхитриться. Знал бы пользу свою, ты бы слушал меня, но покориться мне должен, ибо я капитан корабля. Бунтовщикам на моей лодке не место, не потерплю твоих истерик — все равно придется сойти на берег».

«И за этим лишь ты привез меня сюда? Знал, что я умру, а ты будешь богат, силен, и совесть твоя чиста. Тогда к чему столько брани и клеветы, столько оскорблений? Если тигр схватит меня, что тебе до этих страшных видений? А теперь, чача, салам, припадаю к твоим стопам, — сказал Дуки. — Покажи, куда идти».

Дхона палец поднял и на лес указал. Дуки пошел в ту сторону, не разбирая пути, и горечь разливалась в его груди. Через ил речной он брел, но тоску в сердце так и не поборол.

В тишине своего сердца Дхона заговорил: «Слушай, Доккин Рай: вот я Дуки тебе подарил. За ошибки прошлого, дэва, прошу, меня прости. Я умываю руки, теперь все в воле Бон Биби».

Лодки отплыли, и при виде их бегства мальчик от горя не мог двинуться с места. Демон же издалека Дуки увидал и кровожадно возликовал. Долго он вожделел этой добычи, в мгновение ока принял облик тигра, который ему привычен. «О, как давно я плоти человечьей не находил, каким же блаженством этот Дхона меня наградил».

На дальнем илистом берегу Дуки заметил зверя. «Этот тигр — демон, а я стану его пиршеством». Бедняга глазам своим верил.

Подняв голову, тигр выгнул громадную спину, щеки парусами надулись, когда он бросился к несчастному вдовы сыну. Мальчик затрепетал и при виде жуткого зрелища воззвал: «О, Ма, Бон Биби, избавь меня от такой судьбы. Где же ты, о Мать? Почему тебя нигде не видать? Если ты не явишься наконец, тогда бедному Дуки конец».

С этими словами на устах Дуки рухнул без чувств, весь в слезах. Но далеко-далеко Бон Биби услышала вопль отчаяния из своей земли.

«Я слышу детский крик, — сказала она Шаху Джонголи. — Демон убьет его, брат. Поспешим же быстрее, ибо он многолик. Желания демона вышли из берегов, подобны приливу его аппетиты — что за напасть. Мы не можем позволить, чтобы мальчик сгинул в этой гигантской пасти».

В мгновение ока они перенеслись на дальний берег.

Бон Биби увидела, как Дуки рухнул недвижимо, и с нежностью на колени к себе его положила. Тело его лежало, пылью и прахом покрытое, а мать мира силилась разбудить дитя свое убитое. Потом Шах Джонголи на колени рядом опустился и жизнь в Дуки вдохнул, исм-аль-азам[141], чудо свершилось.

Разгневанная Бон Биби Шаху Джонголи повелела: «Пора нам демона проучить, слишком долго я терпела. Брат, покарай его без пощады, дабы сердце его наполнилось ужасом навеки, чтоб помыслить не смел больше о человеке».

Призвав свое войско, Шах Джонголи ринулся в бой, в глазах его гневный пылал огонь. Он руку воздел и тигру нанес удар, тыльной стороной обратив ладонь. Такой могучей силы был удар, что демон пошатнулся и в панике бежал. В царство смерти бежал, далеко на юг, со всех ног побежал, так велик был его испуг.

Дочитав до конца, Пия перебралась к середине лодки, и вскоре, как она и предполагала, Фокир присел рядом. Руками он держался за планшир, и она положила ладонь ему на запястье.

— Спой, — попросила она. — Бон Биби — Дуки — Доккин Рай. Спой.

Фокир на мгновение заколебался, прежде чем уступить ее просьбе. Запрокинув голову, он запел, и внезапно язык и музыка окружили ее, они текли, подобно реке, и все обрело смысл; она понимала все. Хотя голос принадлежал Фокиру, смысл явился через Канаи, и в глубине души Пия знала, что всегда будет разрываться между одним и другим.

Пия перевернула последний лист в стопке страниц, исписанных Канаи, и увидела сзади постскриптум.

И на случай, если вы задумаетесь о ценности этого, вот что сказал Рильке:

Ведь мы — не цветы. Не одним-единственным годом

Нам любить суждено. Набухают, когда мы полюбим,

Незапамятным соком запястья. О девушка, это

То, что в себе мы любили, не будущее и не особь,

А брожение смутное; не одинокий младенец,

А поколения предков, разбитые вдребезги горы,

Что в нашей лежат глубине; пересохшие русла

Прародительниц; этот беззвучный пейзаж,

Весь этот пейзаж, осененный

Пасмурной или ясной судьбой, тебе предшествовал, девушка[142].

ВОДА ПРЕСНАЯ И СОЛЕНАЯ

Ночная жара оказалась такой мучительной, что Канаи пришлось встать и открыть дверь каюты, чтобы хоть немного проветрить. Оставив дверь приоткрытой, он улегся на койку и обнаружил, что в открытую дверь можно разглядывать окрестности. Луна светила достаточно ярко, чтобы деревья на Горджонтуле отбрасывали тени, рисуя темные полосы на серебристой поверхности воды. Лучик лунного света проник даже в каюту, осветив кучу испачканной илом одежды, которую Канаи накануне сбросил в угол.

Сон никак не приходил, а то, что являлось вместо него, не приносило покоя, раз за разом Канаи просыпался от собственных снов. К четырем утра он сдался и выбрался из постели. Туго замотав лунги на талии, он вышел на палубу и, к своему удивлению, увидел, что Хорен уже сидит в одном из кресел. Подперев подбородок кулаками, тот смотрел на реку. Услышав шаги Канаи, поднял голову и взглянул через плечо:

— Тоже не можете уснуть?

— Нет, — ответил Канаи, усаживаясь в соседнее кресло. — И давно ты тут?

— Примерно час.

— Лодку ждешь?

— Может, и так, — глухо проворчал Хорен.

— Но разве сейчас не темновато? Они найдут дорогу в ночное время?

— Посмотрите на луну, — сказал Хорен. — Сегодня она яркая. Никто лучше Фокира не знает эти кхалы. Он нашел бы дорогу, если б хотел, короче говоря.

Канаи не сразу сообразил, что за подтекст в этих словах.

— Что ты хочешь сказать, Хорен-да?

— Может, он не хочет возвращаться сегодня. — Хорен посмотрел Канаи прямо в глаза, и лицо его медленно расплылось в широкой улыбке. — Канаи-бабу, вы повидали столько разных краев, совершили столько разных дел. Хотите сказать, что не