либо увиденное почему-то оставил при себе. Оба объяснения мне не нравились.

За стеной раздались голоса, и во двор втянулся десяток. Рябой сдержал слово: вернул людей примерно через шесть часов и постарался за это время выжать из них всё, что мог. Первым шёл он сам, потный, грязный, но вполне довольный. Остальные выглядели хуже. Гридя держал копьё на плече и смотрел на него с такой ненавистью, будто именно копьё придумало весь сегодняшний день.

— Живой? — спросил Рябой, увидев меня.

— Пока да.

— Жаль. Я уже обещал Гриде твою ложку.

Гридя встрепенулся:

— Не обещал.

— Теперь обещал.

— Мне чужой не надо. Я своей ем.

— Вот поэтому ты ничего в жизни не добьёшься.

Они побросали щиты к стене и потянулись к еде. Никто не рассказывал, как прошла тренировка; по походке и разбитым костяшкам всё было видно и без рассказов. Один прихрамывал, второй держался за плечо, третий, садясь, промахнулся мимо лавки и едва не рухнул на пол. Рябой успел поймать его за ворот и поставил на место, не прерывая спора с Гридей о том, считается ли падение в строю попыткой бегства.

Леший появился, когда нам уже разлили кашу.

Он вошёл во двор так, будто жил здесь с самого основания казармы, подсел к столу и протянул руки к огню. Один из бойцов молча подвинул ему ломоть хлеба, другой бросил кусочек сала. К Лешему успели привыкнуть. Его подкармливали из любопытства, из жалости и просто потому, что он умел смешно ругаться на тех, кто давал мало.

Сегодня он хлеб не взял. Посмотрел на него, понюхал, состроил оскорблённое лицо и повернулся к моей миске.

Я успел накрыть её ладонью.

— Даже не думай.

Леший поднял обе руки и с достоинством отвернулся. Подождал, пока Гридя спросит Рябого, сколько ещё будет таких тренировок, сунул локоть мне под руку, подхватил миску и рванул к выходу.

— Ах ты...

Он уже был во дворе. Каша выплёскивалась через край, но Леший нёс миску бережнее, чем некоторые носят детей. За воротами он припустил ещё быстрее.

— Догони, — посоветовал Рябой. — А то он всё съест.

— Спасибо. Сам не понял.

— Плохо поспал.

Я догнал Лешего за углом соседнего сарая. Он уже не бежал, а стоял, прислонившись к стене, и спокойно ел мою кашу.

— Ты мог просто позвать меня.

— Мог.

— Тогда зачем украл миску?

— Потому что за мной ты побежал сразу. А если бы я сказал: «Нечай, пойдём поговорим», ты бы спросил зачем, потом куда, потом нельзя ли здесь. Каша быстрее.

Он доел ещё ложку и протянул миску мне.

— На. Невкусная.

— Ты половину сожрал.

— Пришлось проверить до конца.

Я забрал миску. Леший оглянулся на угол сарая, убедился, что никто не вышел следом, и присел на корточки. Кривляться перестал сразу, без перехода.

— Людей там больше, чем говорил покойник.

— Сколько?

— Я насчитал двенадцать. Потом двое сменились, а один ушёл спать. Значит, может быть пятнадцать, но меньше десяти точно не бывает.

— Они все охрана?

— Кто-то охрана, кто-то при лошадях, кто-то просто сидит и жрёт. Но если начнётся драка, оружие возьмут все. У главного входа трое, у двух других по двое. Остальные во дворе и в доме. Меняются, значит, кто-то ими командует.

— Дружинники?

Леший скривился и помотал головой.

— Нет. У дружинников снаряжение похоже и слушают они быстрее. Эти кто в чём: копья, топоры, два меча, щиты разные. Один в шлеме, остальные в шапках. Но стоять умеют и часовых меняют не когда захотелось.

— Сани видел?

— Двое. Большие. И три верховых коня в отдельной конюшне. Кони хорошие, не их. Они к ним подходят осторожно и ругаются, когда те кусаются.

Велесовичи. По крайней мере, трое. Это объясняло и коней, и то, почему обычной охране не сказали, кого именно она сторожит.

— Про пленниц что-нибудь слышал?

— Слышал. Двое у навеса спорили, сколько ещё караулить «важных баб» и почему за них не платят больше. Имен не знают. Один полез спрашивать у старшего, получил по шее и больше не спрашивал.

— Где их держат?

— В подвале под большим домом. Туда ходили с едой. Дверь снаружи запирают, но внутри тоже кто-то есть. Я слышал мужские голоса.

— Собаки?

— Две. Одна старая, почти не встаёт. Вторая молодая и злая. На цепи, но цепь длинная. К боковому входу подойти даст, к двору — нет.

Я прислонился плечом к стене. Семь часовых на трёх входах, ещё пять-восемь внутри, собака и как минимум трое велесовичей. Даже если взять десяток, пришлось бы объяснять, кого мы спасаем и почему действуем тайно от сотника. А после первой же стычки охрана успеет предупредить людей в подвале.

— Если ударить сразу с трёх сторон?

— Часовых можно снять. Потом собака заорёт. Если её первой убить, люди услышат. Если не убить — тоже услышат. А как услышат, те, что в подвале, приставят ножи к женщинам.

— Значит, надо вырезать как можно больше тихо, а потом брать главного живым.

— Можно и так.

Леший снова улыбнулся, но веселья в лице не было.

— Только тебе людей не хватит.

Мне тоже так казалось. Десяток брать нельзя. Просить сотника — ещё хуже. Старым боярам после смерти Доброгоста я доверял не больше, чем его людям. Каждый из них мог признать во мне княжича, союзника, угрозу или выгодный товар — в зависимости от того, что лучше для него самого.

Нужны были люди, которые не станут спрашивать, почему простой наёмник спасает двух знатных женщин. Люди, способные подкрасться к часовому и перерезать ему горло прежде, чем тот вдохнёт для крика. Они могли оказаться трусами, убийцами и предателями, но времени выбирать между хорошими и плохими уже не оставалось.

— Ты куда? — спросил Леший, когда я отдал ему пустую миску.

— За людьми.

— За какими?

— За теми, которых нормальные командиры в отряд не берут.

Леший облизал ложку и сунул её себе за пазуху.

— Тогда к Вьюну.

— Ложку верни.

Он посмотрел на меня с искренним возмущением.

— Так она же твоя.

— Именно.

— Жадный ты стал.

Ложку он всё-таки отдал.

К Вьюну я пошёл один. Лешего оставил у казармы: пусть доест чужой хлеб, поспит и не мелькает рядом, пока я собираю людей для тайного штурма.