Синдром отмены

Синдром отмены

Синдром отмены

Герман выжил. Три месяца в подпольной бойцовской яме: бои, кровь, «пыль». Он выдержал всё, потому что знал: Эля ждёт. Теперь он на свободе. Израненный. Сломанный. Голодный.

Эля теперь носит фамилию Романова. Её муж Александр, жестокий наследник вражеского клана. Три месяца ада. Побои. Унижения. Изнасилования. Она научилась прятаться глубоко внутрь себя туда, где нет его рук. Единственное, что держит её на плаву, старая записка: «Жди. Я приду»

Когда Герман врывается в особняк, она не плачет. Она просто протягивает ему руку и говорит: «Забери меня»

Но спасти это только начало

Их ждёт первая ночь без намордника, без приказов, без клетки. Но её тело помнит насилие. Она вздрагивает от каждого прикосновения. Он учится нежности впервые в жизни. Она учится не бояться.

Их накрывает голодом. Тотальная зависимость. Страсть на грани одержимости. Но мафия не прощает предателей. Охота началась. И теперь им придётся выбирать: бежать и прятаться всю жизнь или принять бой и вырвать свободу зубами.

Вторая книга цикла. Страсть на грани боли. Любовь на грани одержимости. Продолжение истории Цербера и его Эли.

ПРОЛОГ: ХАТА

Дождь хлестал по стёклам цокольного этажа. Вода собиралась в щели между рамой и бетоном, стекала мутными ручейками на подоконник. Где-то наверху, на уровне тротуара, шаркали шаги прохожих, здесь, внизу, каждый звук отдавался глухим эхом, как в колодце.

В квартире пахло кофе, железом и чем-то ещё, сладковатым, химическим. Таким пахнут ожоги, когда их обрабатывают дешёвым антисептиком.

Кирьян толкнул дверь плечом. Та подалась с мерзким скрипом. Он вошёл первым, не оглядываясь, знал, что идущий следом не нуждается в приглашениях. Знал, что идущий следом вообще ни в чём не нуждается, кроме одной-единственной вещи, до которой им ещё предстояло добраться.

Герман переступил порог.

Без намордника было странно. Лицо ощущалось голым, незащищённым. Воздух касался кожи там, где раньше был только холодный металл, и это касание почти обжигало. Челюсть ныла, неправильно сросшаяся кость постоянно напоминала о себе тупой, фоновой болью. Губы не смыкались до конца, и в углу рта скапливалась слюна. Он этого не чувствовал, слишком привык к наморднику. Слишком привык, что за него всё решает железо.

Теперь железа не было. Был только он сам.

Кирьян скинул мокрую куртку, повесил на крюк у двери. Прошёл в глубь квартиры, не включая свет, он ориентировался здесь с закрытыми глазами.

— Не стой в дверях. Проходи.

Герман шагнул вперёд. Половица под ногой предательски скрипнула. Он замер. Привычка: в яме любой звук означал опасность. Любой шорох, атаку. Любая тень, смерть.

— Здесь безопасно, — бросил Кирьян через плечо. — Расслабься.

Расслабиться. Смешное слово. Герман не помнил, когда в последний раз расслаблялся. Кажется, никогда. Даже во сне его тело оставалось напряжённым, готовым к удару.

Из кухни тянуло теплом и запахом еды. Жарилась яичница, шкворчало масло, потрескивала яичная плёнка. Кто-то негромко напевал под нос, мелодия была смутно знакомой, что-то из старых песен, которые крутили по радио в те редкие дни, когда Герман вообще слышал радио.

Он пошёл на звук.

Кухня была маленькой, заставленной. Старая газовая плита с подтёками жира на эмали. Прокопчённый чайник. Кружки на подоконнике, штук пять, все разные, явно собранные с бору по сосенке. Стол, накрытый клеёнкой в цветочек. Лампа без абажура, голая лампочка под потолком, засиженная мухами.

У плиты стоял парень.

Невысокий, худощавый, в растянутом свитере с чужого плеча и с растрёпанными русыми волосами. Пальцы в татуировках, микросхемы, провода, бинарный код. На носу очки в тонкой оправе, съехавшие набок. Лопаткой он ловко переворачивал яичницу и что-то напевал под нос.

Герман замер в дверях. Приготовился.

Сейчас парень обернётся. Сейчас увидит его лицо, всё, без намордника. Шрамы, перекошенную челюсть, пустые дёсны. Увидит и сделает шаг назад. Или отдёрнет руку, как от прокажённого. Или просто замолчит, уставившись с тем особенным выражением, смесью страха и брезгливости, которое Герман изучил до мельчайших деталей за годы своей службы.

Парень обернулся.

Посмотрел на Германа. Пауза. Две секунды.

И он улыбнулся. Широко, открыто. Совершенно без страха.

— О, цербер пожаловал.

Герман не шевельнулся. Парень склонил голову набок, разглядывая его, как разглядывают старого знакомого, с которым сто лет не виделись.

— А говорили, страшный. А он просто уставший. — Пауза. — И мокрый. Ты слюни подбери, у меня тут хата, а не питомник.

Герман не ответил. Машинально поднёс рукав ко рту, вытер подбородок. Жест получился дёрганым, неестественным.

Из-за его спины вышел Кирьян.

— Это Мика. Не обращай внимания. Он всегда много болтает.

Мика фыркнул. Снял сковороду с огня и ловко перебросил яичницу на тарелку. Движения у него были точные, выверенные, несмотря на дурашливый вид, руки работали как у хирурга.

— Садись, цербер. Яичница стынет. — Он пододвинул тарелку через стол. — И не смотри так. У меня не намордник, но кусаюсь я тоже больно. Особенно когда голодный. А я, вообще-то, и так готовил себе.

Герман медленно опустился на табурет. Тот жалобно скрипнул под его весом. Кирьян сел напротив, достал пачку сигарет, закурил. Дым закружился под лампочкой, потянулся к потолку.

— Ешь.

Герман посмотрел на тарелку. Яичница. Желток ещё подрагивал. Хлеб, поджаренный до золотистой корочки. Простая еда. Слишком простая для человека, который три месяца питался баландой и собственными мыслями.

Он не взял вилку.

— Завтра начнём думать, как вытаскивать Эльвиру.

Его рука замерла над столом. Кирьян выдохнул дым, стряхнул пепел в пустую кружку.

— Она уже три месяца как жена Александра Романова. После свадьбы носит его фамилию. — Он помолчал. — Но это неважно. Важно то, что он с ней делает.

Кирьян сунул руку во внутренний карман и достал мятый конверт. Жёлтая бумага, затёртая на сгибах. Слишком тонкая для того, что внутри.

Фотографии легли на стол. Три штуки.

Первая: Эля в белом платье у алтаря. Лицо застывшее, как маска. Глаза смотрят в объектив, но словно не видят его. Фальшивый жемчуг в волосах. Пальцы, сжимающие букет так, что костяшки побелели.

Вторая: Эля у окна. Исхудавшая. Ключицы торчат, как птичьи кости. Синяки на запястьях, четыре тёмных пятна, след чужой хватки. Волосы спутаны, нечёсаны. Она смотрит куда-то за стекло, но за стеклом только серая стена соседнего особняка.

Третья: Эля смотрит в камеру. И вот этот снимок был самым страшным. В её глазах