Э. Шрайбер

Погрешность.

Глава 1. Мастерская

Дерево не любит, когда его торопят.

Мне сказали это в первый же день. Не как совет — как то, что вода мокрая, а зима холодная. Я потратил не один год, чтобы понять, что сказано было буквально.

Сосновая распорка в моих руках была почти готова.

Почти — из-за этого слова Брин мог молча забрать работу и переделать за ночь. Утром он клал рядом две распорки. Свою и мою. И ничего мне не объяснял.

Первый год я потратил на то, что искал разницу глазами. Не нашёл ни разу.

На второй он перестал класть свою рядом. Я решил было, что дорос. Брин сказал, что просто дерева жалко.

С тех пор я проверял на слух. Костяшкой по волокну, слушая даже не ушами, а тем местом в теле, которое раньше отзывалось на цифры в отчёте о нагрузках.

Звук вышел низкий и ровный. Годится.

Пятая за утро. Я поставил её к четырём остальным, торцом к стене, и вытер ладонь о штанину. Смола не оттиралась вторую неделю.

Над верстаком висел инструмент — не от большого к малому, а как было удобно Брину, с начала мне казалось это странным, но потом я начал понимать принцип. Брин так раскладывал всё, к чему прикасался. Даже гвозди в ящике лежали по своему.

В мастерской было холодно. Он топил скупо и объяснял это только один раз, давно: жара крутит дерево. Дерево должно сохнуть медленно и равномерно.

За окном фьорд ещё не решил, какого он сегодня цвета. Серого, как обычно, или того свинцового с прожилками, какой бывает перед снегом.

Я потянулся за следующей заготовкой.

Скрипнула дверь. Вместе со сквозняком в мастерскую вошёл запах мокрой шерсти и трески.

— Где Брин?!

Вошедший на меня не смотрел. Мастерская для него была пустой, а я — частью обстановки, вроде верстака или рубанка.

Я уже привык.

— На складе, — сказал я. — Заперся с материалом, считает. Выйдет, когда закончит.

— А ты, значит, здесь один остался?

Я мог ответить что угодно. Ничего бы не поменялось.

— Я каждый день здесь. Это мастерская. А я подмастерье Брина.

Он хмыкнул — что-то между «ясно» и «ну и ладно» — и сел на скамью у стены. Всем видом показывая, что будет ждать настоящего мастера, а не подделку.

Борода у него была мокрая и в ней застряла чешуя. Под мышкой он держал окованный сундук, не стал ставить его на пол — так и сидел.

Каждые несколько вдохов он поглядывал на дверь склада. За ней ничего не было слышно.

Я вернулся к своей заготовке.

Брин вышел, когда гость уже начал нервничать, — это было заметно по тому как дёргалась у него нога. Брин вытер руки тряпкой, видавшей лучшие времена. Ростом он был мне по грудь, а в плечах шире моего отца.

Не здороваясь, он посмотрел сперва на распорки у стены. Потом на меня. Потом уже на гостя.

— Ольгерд. — Имя он произнёс как диагноз. — Опять с сундуком пришёл?

— Опять сундук, — подтвердил гость. Мрачно, как о старой ране, которая ноет к непогоде. — Скрипит. Третью ночь скрипит, и жена говорит, что это неспроста.

— Неспроста.

Брин забрал у него сундук и поставил на верстак рядом со мной. Сундук глухо стукнул о верстак.

— Стейн, глянь.

Я откинул крышку. Петли ходили туго, но ровно — не они.

Провёл ладонью по внутренней стороне, где дерево темнее, там, куда не доходил свет. Постучал по дну в трёх точках: у правого угла, посередине, у левого.

Звук был разный. Не сильно, но разный.

Я постучал ещё раз, чтобы убедиться, что мне не показалось. Не показалось.

— Дно рассохлось у левого угла, — сказал я. — Видите зазор между доской и оковкой? На ноготь. Во фьордах сыро, в доме сухо — дерево весь год гуляет туда-сюда. А оковка не гуляет, она железная. Ночью очаг остывает, дерево садится и трётся о металл. Отсюда и скрип.

Ольгерд наклонился, посмотрел, куда я показывал, и потрогал щель мизинцем. Ноготь вошёл на половину.

Потом он посмотрел на меня как на заговорившую утварь. С недоверием — и с уважением к тому, что утварь заговорила по делу.

— То есть это не... — Он повёл рукой в воздухе, рисуя что-то среднее между призраком и морским демоном.

— Это дерево, — сказал Брин, забирая сундук раньше, чем Ольгерд додумал свою мысль до конца. — Дерево имеет особенность скрипеть. Оставь до завтра, подгоню накладку — перестанет.

— А жена говорила...

— Жена права, что скрипит неспроста. — Брин говорил это также, как и всё остальное, и понять, шутит он или нет, можно было лишь вдоха через два. — Просто так, ничего не бывает. У всего и всегда есть причина. Только твоя причина — доска, которую кто-то плохо просушил, когда лет пятнадцать назад перебирал дно. Хочешь, помогу тебе найти того, кто продал её твоему отцу. Спросишь у него сам.

Ольгерд аж поперхнулся не то от смеха, не то от возмущения. Уже отворачиваясь махнул рукой в нашу сторону и вышел, бормоча что-то про мастеров, у которых нынче никакого уважения не осталось к духам дома.

Дверь хлопнула и с полки осыпалась стружка. Брин подождал ещё немного, пока шаги не стихнут за углом, и громко вздохнул.

— Третий сундук за месяц уже принесли, — сказал он. — Я скоро табличку повешу на входе: «Духов не изгоняем, только влажность».

— Могу вырезать, — сказал я серьёзно. — С завитушками. Чтобы солиднее выглядело.

Он посмотрел на меня почти удивлённо. В уголке его рта что-то дрогнуло, на волосок не дотянув до улыбки. У гномов улыбка, кажется, требует отдельного разрешения. Письменного.

— С завитушками будет дороже, — сказал он. — Накину пол-медяка за работу.

— Тогда давай без завитушек. А то совсем разоримся.

— Наконец-то ты начинаешь понимать смысл ремесла.

Он взял сундук и отнёс в дальний конец мастерской, и поставил его под лавку, рядом с мешком пакли. Накладку он подгонит быстро, скорее всего оставил на вечер, а завтра Ольгерд уже заберёт свой сундук.

Из таких вот коротких разговоров за семь лет и сложилось то единственное место в посёлке, где