— Ты понимаешь, что о твоём отце говорят? — сказал он тише. — Перед самым Советом?

— Прекрасно.

— И что? Тебе всё равно?

— Мне не всё равно, — сказал я. — Просто моё «не всё равно» ничего не изменит. Я пробовал. Сто сорок с чем-то раз. Я считаю.

Он моргнул.

— Сколько?

— Сто сорок четыре. Было на прошлой неделе. — Я пожал плечами, насколько это возможно с килевым блоком на плече. — Ты стоял на льду по три часа. За это — я уважаю тебя. Но у меня нет льда, Свенн. У меня вообще ничего нет. Я стучу в дверь, которой нет в стене. Туда хоть головой долби.

Он молчал. Молчали и те двое.

Где-то за навесами кричали чайки, и от этих криков наше молчание сделалось только более неловким.

— Это всё равно не оправдание, — сказал он наконец.

Но прежней твёрдости у него в голосе уже не было. Он просто отвернулся и пошёл.

Его спутники двинулись за ним следом. Один из них, проходя мимо, всё-таки бросил через плечо то слово, которого не нашёл Свенн. Не особо изобретательное.

Я не обернулся. Дерево на плече было куда тяжелее слов. А на слова я уже давно не обращаю внимание.

К вечеру стало ясно, что дело далеко не в трёх разговорах у причала.

Отец пришёл домой позже, чем обычно. Куртку он не бросил на крюк, а повесил, с подчёркнутой аккуратностью расправив рукава.

Он всегда делал что-нибудь подчёркнуто аккуратное, когда злился. Чинил, расправлял, укладывал. Будто бы этим наводил порядок сразу и во всём.

В год, когда мы потеряли лодку на Тюленьих камнях, он неделю перебирал снасти, которые и без его вмешательства лежали как надо.

— Бродир заговорил о дозорах, — сказал он, садясь за стол.

Мать поставила перед ним миску, не спрашивая. Хельга отложила то, что чинила весь вечер, и подняла голову.

— Было собрание?

— Нет. У сходней. При трёх старейшинах, между делом. — Отец потёр лицо ладонью. — Так, будто бы просто вслух подумал.

— Ага. За две недели до Совета. — сказала Хельга.

— За две недели до Совета. — Он усмехнулся невесело. — И, что хуже, его доводы звучат разумно. В этом и вся беда.

Он отодвинул миску, к которой так и не притронулся.

— Он не сказал: дайте мне больше людей. Он сказал: северная линия перегружена, у Хальвара три поста и две лодки на промысле, люди не спят вторую неделю. Давайте перераспределим.

— А старейшины?

— Кивали. Все трое.

— А ты что?

— А я сказал, что справлюсь.

Отец помолчал.

— И знаешь, как это выглядело со стороны? Как будто я цепляюсь за посты, потому что не хочу делиться влиянием перед Советом. На собрании он это повторит. Уже при всех. И я уже знаю, что отвечу, и знаю, как это будет выглядеть.

Он всё-таки взялся за ложку.

— Соглашусь — значит, признал, что не тяну. Откажусь — значит, ставлю гордость выше безопасности людей.

Я слушал и думал, что это очень продуманная конструкция.

Ровная и с распределённой нагрузкой. Давление в одной точке передаётся сразу на несколько опор, и не возможно определить, какая не выдержит первой.

Такие вещи не собирают за две недели. Их планируют годами.

И тот, кто это делает, обычно знает, зачем начал. Мы — не знали.

— Из-за чего это вообще началось? — спросил я. — Не то, что происходит сейчас. Вообще.

Отец посмотрел на меня. Потом на мать. Затем опять на меня.

— Из-за угодий у Козьего мыса, — сказал он. — Тридцать один год назад.

— Тридцать один год, — переспросил я.

— Мне было девятнадцать. Ему двадцать четыре.

Он говорил ровно, без выражения, и от этого выходило хуже, чем если бы с обидой.

— Спор был пустяковый. Два дома, одно место лова, старая договорённость, которую каждый понимал по своему. Старейшины решили в нашу пользу. Не потому что мы были правы, а они нет — сейчас я думаю, что правда была где-то посередине. А потому что мой отец умел говорить убедительнее, чем его. Вот и вся причина.

— И он не забыл.

— Он не забыл. — Отец наконец зачерпнул из миски. — Я забыл. Лет через пять перестал вообще об этом думать. А он — нет. И вот в этом, Стейн, вся разница между нами. Я узнал об этом слишком поздно.

Какое-то время он ел молча.

— Я тридцать лет считал, что у меня с Бродиром старая холодная неприязнь, — сказал он потом. — Оказалось, у Бродира со мной всё это время была война. Просто он один знал, что она идёт.

Сам Бродир попался мне на глаза только через день, у длинного дома, куда я относил починенную дверную петлю.

Петлю Брин выправил за вечер, а полировать оставил мне: сказал, что железо мне полезно.

Я видел его сотни раз до этого. Он всегда казался мне частью пейзажа.

Высокий, сухой, с той прямой спиной, какая бывает у людей, которые в молодости много гребли и потом всю жизнь этим гордятся.

Седой уже полностью, хотя ему было пятьдесят пять. По клановым меркам, с открытыми вратами, ещё не старость.

Он стоял с двумя старейшинами и что-то говорил. Негромко, спокойно. Оба слушали внимательно.

Он вообще умел делать так, чтобы его слушали. Не повышал голос, не размахивал руками. Говорил так, будто произносит вслух то, о чём все и так уже подумали, и остаётся только согласиться.

Увидев меня, он прервался. И поздоровался.

Именно это и было хуже всего.

— Стейн, — сказал он, и в голосе не было ни капли того, чего я ждал. — Петля для восточной двери?

— Она самая.

— Хорошо.

Он кивнул, будто одобряя не меня, а сам факт, что дверь наконец починят.

— Скрипела с прошлой зимы. Я трижды поднимал вопрос. Отвечали: руки не доходят. — Он чуть повёл плечом. — Руки не доходят до многого. В этом, к сожалению, и беда.

Один из старейшин одобрительно хмыкнул.

— Передай Брину благодарность, — добавил Бродир. — От меня лично. Он делает работу, которую не делает никто.

И всё.

Никакого второго дна, никакого взгляда исподлобья. Обычная вежливость уважаемого человека, обращённая к подмастерью, который принёс петлю.

Я отдал петлю кузнецу. В кузнице было темно