— Да, — сказала я. — Скоро.

Он свернул с тропинки. Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не начал расплываться в бледном свете. Мой пульс перешёл на новый темп. Я прислушалась к нему на секунду, потом отперла дверь и вошла в магазин. Колокольчик коротко и радостно звякнул. Здесь пахло бумагой и возможностями. Я поставила овощи за прилавок, ровной рукой зажгла свечу и тихо, вслух сказала себе, что надеяться — можно.

Глава 4

Эмбер

Утро выдалось холодным — тем самым, что пробирается в кости старого дома и заставляет оконные стекла дрожать от дождя. Капли стекали по стеклу у моей кровати ленивыми струйками, размывая вид на улицу в мягкие серые и приглушенно-коричневые тона.

Был понедельник, и на короткий миг я позволила себе восхитительную мысль — перевернуться на другой бок и открыть магазин на час позже. В конце концов, в чем смысл быть самой себе хозяйкой, если нельзя позволить себе такую маленькую роскошь? Еще час под одеялом, натянутым до самого подбородка, слушая дождь, — звучало как чистое блаженство.

Но потом реальность напомнила о себе. Если я не работаю — магазин не приносит денег. Он не волшебный. Ему нужны мое присутствие, моя энергия, мои руки, расставляющие книги по полкам, и моя улыбка, превращающая нерешительных посетителей в покупателей. Жизнь несправедлива. Она никогда и не была справедливой.

Я вздохнула, потянулась и заставила себя встать. Деревянный пол холодил босые ступни, но знакомый скрип досок сопровождал меня по узкой лестнице на кухню.

Сначала — кофе. Всегда. Я засыпала молотые зерна в фильтр, и богатый аромат начал распускаться, когда горячая вода зашипела, проходя сквозь них. Запах наполнил маленькое пространство, такой уютный и заземляющий, точно так же пахло в доме моей бабушки.

Пока кофе заваривался, я разбила пару яиц в миску и взбила их до тех пор, пока желтки не превратились в золотые ленты. Бабушкин секрет — капля сливок и щепотка соли до того, как яйца попадут на сковороду. Я вылила их на разогретое масло, которое зашипело и растеклось по дну. Медленно помешивая деревянной ложкой, я складывала их друг на друга, пока они не стали мягкими и воздушными, почти как крем. В самый последний момент натерла сверху немного чеддера и дала ему расплавиться.

Я переложила яйца на тарелку и налила кофе в широкую кружку — пар поднимался над ней, словно приветствуя меня. Устроившись за маленьким кухонным столиком у запотевшего окна, я откусила первый кусочек. Вкус был точно таким же, как я помнила с детства: насыщенный, простой, чуть-чуть балующий. Объятие на тарелке.

И пока я потягивала кофе, мои мысли, предательские, как всегда, сразу же потянулись к моему свиданию с Дином.

Свиданию? Это вообще было свидание? Слово казалось одновременно слишком юным и слишком тяжелым. Люди вообще так еще говорят — «свидание»? Или язык изменился, пока я не смотрела? Когда я была подростком, свидание — это билет в кино, рожок мороженого, нервный поцелуй под светом фонаря на крыльце. А теперь? Что это? Кофе с мужчиной, рядом с которым мои стены начали рушиться так, как я не планировала?

Это было чем-то.

И все же мы даже не обменялись номерами. Ни одной цифры на салфетке, ни одной записанной в телефон. От этого осознания я тихо застонала в кружку. Ну надо же, какая я старомодная. Молодежь сейчас, наверное, сразу обменивается аккаунтами в соцсетях, ставит лайки, шлет эмодзи. Целые связи рождаются из смайликов. А я ушла, имея лишь воспоминание о его улыбке и эхо его голоса, произносящего мое имя.

И все равно, как бы это ни называлось: свидание, не-свидание, момент, ошибка, я поймала себя на том, что хочу поговорить с ним снова. Услышать его смех. Посмотреть, смягчаются ли его глаза так же, когда он говорит о Лане.

Я поставила кружку и позволила этой мысли задержаться. Дождь барабанил всё так же — ровно и неумолимо, словно решил составить мне компанию.

Когда я отперла дверь магазина, дождь уже хлестал стеной. Это был не приятный мелкий дождик, что тихо стучит по стеклу. Это был настоящий поток с неба, словно кто-то вылил ведро на весь город. Водостоки булькали от натиска, ручьи стекали по булыжной мостовой, и улица превращалась в мелкую реку.

Я остановилась прямо за дверью, наблюдая, как буря превращает мир за стеклом в акварель из серого и золотого. Капли так сильно били по окнам, что маленький колокольчик над рамой дрожал, и я пробормотала себе под нос:

— Надо было остаться в постели еще на час.

Мысль кольнула — наполовину раздражение, наполовину смирение. Что толку открываться раньше, если никто не осмелится пробираться сюда сквозь ливень?

И все же. Магазин был в моем распоряжении, и это чего-то да стоило.

Я поставила сумку за прилавок, поставила телефон на зарядку и включила музыку — мягкий осенний lo-fi (*Ло-фай — это стиль мягкой, уютной музыки с намеренно «шероховатым» звуком, создающей атмосферу спокойствия и уюта.) наполнил помещение. Легкое потрескивание, спокойный ритм, редкий шепот ветра вплетались в мелодию. Теперь ярость дождя за окном стала не угрозой, а просто фоном.

Засучив рукава кардигана, я повернулась к ближайшей полке. Книги почему-то любят менять местами, даже если их никто не трогает, а я любила возвращать их обратно. Это было как разглаживать морщины мира.

Я сняла стопку мягких обложек, протерла полку и начала расставлять их — корешками наружу, с балансом цветов, под нужным углом. На выставочном столе поставила в центр подсвечник в виде тыквы, вокруг разложила маленькие декоративные тыквочки, а у основания прислонила доску с надписью мелом: «Уютные книги для дождливых дней».

Снаружи буря свирепствовала сильнее, вода стекала по стеклам, словно мир пытался смыть с себя всё лишнее. Я поставила последнюю книгу на полку, отступила, чтобы полюбоваться порядком, и… оно накрыло меня. Нежеланная дрожь вдоль позвоночника, возвращающая к ночи, которую я так старалась забыть.

Два года назад. Дождливый вечер, погода почти как сегодня.

Звук был тем же — дребезжащие оконные рамы старой квартиры, город, утопающий в бесконечном сером. Я сидела на диване при тусклом свете лампы и смотрела, как стрелки часов проходят мимо десяти, одиннадцати, полуночи. Ужин остыл уже давно. Я смотрела на нетронутую пасту на столе и теребила подол своей рубашки до боли в пальцах.

Когда замок наконец щелкнул, сердце подпрыгнуло. Но это был не подъем. Это был страх. Тяжелый и безошибочный. Он вошел, стряхивая