в общественный туалет – та же картина: вонь и какой-нибудь ханыга облеванный дрыхнет. А у Марины, хоть и в глубине двора, и лестница крутая, зато посторонних не так много, одни черные ходы на лестнице. И только из Катькиной коммуналки единственный выход, которым постоянно пользуются.

Марина, подойдя к двери, поковыряла в ней ключом и попыталась войти в квартиру. Двери что-то мешало внизу. Узкая полоска света, пробившаяся из прихожей, высветила чужие ноги.

– Ну вот, все-таки сглазила, и под моими дверьми спальню устроили. Неужто кто из соседей пытался вернуться домой, да так нажрался, что до комнаты не дополз? Нет, жилье надо искать все-таки другое. Марина открыла дверь пошире, с усилием отодвинув ею ноги лежащего, забросила в прихожую авоську с хлебом и молоком и выглянула на площадку.

– Ну, посмотрим, кого принесла нелегкая.

Пьяных Марина не боялась. Знала: эти безобидны, пока спят. Другое дело, когда еще не наклюкался до чертиков, но уже ничего не соображает, считает себя самым умным, сильным и неотразимым.

…Еще, когда она только устроилась на работу в больницу, туда однажды прибежал один такой в окровавленных штанах. Обливаясь слезами и вмиг заполнив луково-водочным перегаром весь приемный покой, он что-то невразумительно орал, тыча в лицо дежурному травматологу некий комочек, напоминавший фаланги ампутированного пальца. А потом вдруг потерял сознание.

Травматолог понял все раньше остальных, Марину оставили в приемном покое, а хлопца на носилках укатили в операционную.

Выяснилось, что в этот и два предыдущих дня он обмывал с друзьями очередную зарплату. Потом друзья, подустав, захрапели вокруг стола. Бедолага же оказался более стойким и пошел объяснять свои достоинства соседке. Та не оценила их прелестей и довольно резко объяснила непрошеному гостю, куда ему следует идти. Разгоряченный паленой водкой герой одной рукой схватил соседку за волосы, другой – кухонный нож, лежавший рядом на столе, и, приставив острие клинка к горлу непонятливой соседки, потребовал, чтобы она немедленно занялась оральным сексом.

Что думала в эти минуты соседка, Марина так и не узнала. Точно было известно лишь одно: остатки откушенного мужского достоинства были предъявлены дежурному травматологу, который, к сожалению, не был специалистом в области микрохирургии и поставил другие цели: вывести больного из шока, остановить кровотечение и хоть немного успеть выспаться перед завтрашним обходом…

Марина, дернув за плечо, попыталась перевернуть алкаша с бока на спину, чтобы посмотреть на его физиономию (какой-никакой, а если сосед, то нечего ему валяться на холодной лестнице, пусть лучше в прихожей в себя приходит). Но мужик показался каким-то странным: не бормотал недовольно и невразумительно, не храпел. Этого человека, похожего на бомжа, она видела впервые.

«Слава богу, не наш». Марина хлопнула мужика по щеке. Ноль эффекта, только голова безвольно откинулась в сторону. Звякнула, покатившись, валявшаяся поблизости склянка от бормотухи.

«Совсем обнаглели, пьют прямо под дверями». Марина отпихнула ногой флакон, вроде как от «Красной шапочки» и кусок газеты с хлебной горбушкой, а затем наклонилась пониже, чтобы все-таки выяснить, в какой степени перепития находится бомж. Она приподняла верхнее веко лежащего. И вдруг поняла, что бомж никогда больше не доберется до своего прибежища, не протрезвеет. Потому что он уже как минимум час мертв.

Хотя во время работы в травматологии Марина насмотрелась всякого и даже будто бы привыкла к чужой смерти, но все равно видеть ее всегда неприятно.

Надо хоть милицию вызвать, чтобы не валялся покойник весь день. Марина огляделась, будто хотела спросить совета у кого-то, стоящего рядом. И тут снова обратила внимание на пакет. Наверное, он был наполнен снедью: сверху рядом с пластиковым стаканчиком из-под колы выглядывали пара морковин и, похоже, помидоры.

«Вот жил человек, бомжевал, дрянь всякую хлестал, а продуктами запасся. Ему они все равно ни к чему, а я, может, хоть салат какой-нибудь сделаю». Марина выбросила стаканчик в лестничный пролет, решительно взяла пакет, вошла в квартиру, заперла дверь и позвонила в милицию, придав голосу недовольную интонацию: «Там какой-то человек на лестнице валяется. Нет, больше мне делать нечего… не знаю, что с ним, не подходила. Похоже, что пьяный»…

…Катьки, как и следовало ожидать, дома не оказалось. Соседи еще спали. Пока никто не мешал, Марина решила заняться хозяйством, чтобы вечером не мучиться с ужином. Она пошла на кухню готовить с учетом того, что бог послал в виде бомжатских продуктов. На какой-то миг подумала, что, наверное, поступила не очень хорошо, позарившись на чужой пакет, но затем махнула рукой: алкашу теперь все равно, мне готовить не из чего, а овощи иначе пропали бы.

Она выглянула в давно не мытое окно кухни. На улице кружились большие белые хлопья, тихо укутывая засиженный голубями подоконник, и весь серый двор-колодец с его обшарпанными стенами.

Марине вдруг стало очень жалко себя, и на глаза навернулись слезы. А воспоминания последних лет уже мелькали, словно кадры забытого кино…

* * *

Тогда по телевизору передавали грустный фильм. Но сеанс был прерван появлением матери.

– Мариша, я должна познакомить тебя со Станиславом Трофимовичем. Это очень порядочный человек, – продекламировала мама так выразительно, что дочка все поняла. Комментариев не требовалось.

Прежде мать ее ни с кем не знакомила. Время от времени у нее появлялись-таки друзья-мужчины, но в дом к Войцеховским – маленькой семье, состоящей из Анны Леопольдовны, учительницы русского языка и литературы, давным-давно разведенной женщины, и ее дочери-школьницы Маришки, – они не заглядывали. Анна Леопольдовна всегда боялась причинить психологическую травму ребенку, как сама говорила подругам. Она искренне желала быть идеальной и безупречной матерью, не дающей дочери повода для сомнений в своей нравственности.

Отношения в семье трудно было назвать искренними и открытыми. Точнее, они были просто фальшивыми: Анна Леопольдовна скрывала от дочери абсолютно все, вплоть до ее происхождения. Когда в положенный период любознательного детского возраста Мариша задала вопрос о своем отце, мать поджала губы и заявила, что имя этого человека недостойно даже произнесения.

– Мам, а как же тогда быть с моим отчеством Андреевна? Его что, тоже нельзя называть вслух, а?

– Я повторяю. – Анна Леопольдовна, не отреагировала на сарказм. – Твой отец был недостойный человек. Надеюсь, что ты не пойдешь в него.

– Слушай, а если он был таким недостойным, нафига ты меня от него родила?

– Перестань говорить такие вещи своей матери! – Анна Леопольдовна перешла ни визгливый учительский крик. – Я и так пожертвовала собою ради тебя, ночей не спала, когда ты родилась, сколько я с тобою натерпелась!

– Отстань ты со своею жертвенностью! – принялась кричать уже и Марина. – Да ты невыносима со своими