Ее только привезли на экспертизу, и она, вся потемневшая, испуганная, с покрасневшими глазами и носом, с похмелья и в целом с признаками постоянного пьянства на все лицо, недоуменно на него смотрела:

– Чего показать?

– Ну как штука эта ваша работает у вас.

Она задумалась, потом сказала нерешительно:

– Кое-чего так вижу. Камень выйдет скоро, вон он, светится, зараза. И простужаться вам не стоит.

Владислав Емельянович замер было, потом тряхнул головой и усмехнулся:

– Несерьезно, Нина Николаевна. Мне бы повесомее, понимаете. А то я разницы не вижу между вами и вот одной тут – к ней демоны приходят. Тоже под алкоголем, между прочим. Соседка ваша будущая, судя по всему.

Тут уже она улыбнулась, словно извиняясь:

– Просто так не получится… – Он понимающе кивнул, формулируя в голове диагноз. Задал пару вопросов, заполняя карту и кивая Людмиле Александровне, стоявшей рядом, на ключевых моментах: какие препараты, где койка.

Трифонова, не отошедшая еще окончательно от вчерашнего, пропахшая к тому же гарью и вонью жженого пластика и резины, сидела с любопытным выражением на лице, будто все ей было интересно и она не совсем понимала, куда попала. До этого она провела около десяти часов в обезьяннике, райотдел милиции все никак не мог понять, куда ее направлять. Владислав Емельянович отметил про себя, что под ранними морщинами у нее улыбчивое и приветливое лицо, на всякий случай спросил:

– Вы понимаете, да, Нина Николаевна, где вы?

Она серьезно закивала:

– В дурдоме, а где же? Вы меня, наверное, лечить тут будете.

Иртеньев тоже кивнул.

– Наверное, будем. То есть вы понимаете, что вас надо лечить?

Женщина задумалась. Потом тихо, словно рассуждая, произнесла:

– Ну по-другому же, наверное, никак. Дар я вам показать не могу, вы ж мне спирта не дадите.

Старшая медсестра хихикнула:

– Это ты верно поняла, голубушка.

Иртеньев устало потер лицо. Пора было с этим заканчивать, хотя что-то тут было странное – то ли ее спокойствие, почти радость, то ли испуганная улыбка.

– Это мы еще ваши анализы не смотрели, вам, судя по заключению медиков, и пить-то нельзя. Так что у нас бесы отменяются.

Улыбка с ее лица исчезла, выражение стало строгим.

– Бесов у меня нет, я не умалишенная. – Но они ее уже не слушали.

Трифонова смотрела на фотографию на столе у врача, а потом глянула на металлический медицинский шкаф со стоявшими там склянками. Ни Иртеньев, ни Людмила Александровна этого не заметили: он уже переключился и инструктировал грузную женщину касательно какой-то прибывающей из Москвы комиссии, подготовкой к которой надлежало заняться сразу после того, как закончится тихий час. Шкаф стоял в метре от Трифоновой, и она начала вставать, как бы готовясь проследовать за старшей медсестрой из кабинета…

* * *

В дверь постучали трижды.

– Войдите! – крикнул врач.

В кабинет вошла женщина трудно определяемого возраста. Чуть полная – на больничных харчах хоть и не толстели обычно, но лежание на койке и пристрастие пациентки к чтению сделали свое дело. Волосы заколоты в пучок, тут и там пробивалась седина, хотя – Иртеньев точно это знал – сорока ей еще не было. Она была одета в простое синее платье, на ногах тупоносые туфли.

– Привет, Владислав Емельяныч, – улыбнулась она.

– Садись. – Иртеньев не улыбался.

Нина глянула на шкаф – он стоял в том же месте, что и тот, который она рванула на себя девять лет назад, но не металлический, а из ДСП и без склянок внутри, присела. Иртеньев проследил за ее взглядом, усмехнулся:

– Вспоминаешь?

– Руку тогда посекло сильно, осколками. А Людмила Санна мне другую выкрутила, когда добралась. Силы в ней…

– Силы – да… – задумчиво пробормотал Иртеньев, – силы там немерено. Ну чего? Прощаться будем?

Нина Трифонова беззаботно, по-девчачьи, пожала плечами:

– А давай. Нальешь, что ли?

Оба заулыбались.

– Кстати, Нина. – Врач сдвинул брови, показывая, что хочет поговорить о чем-то серьезном. – Ты помнишь, что я насчет этого дела говорил?

– Какого дела? – Она вопросительно глянула на него.

– Алкоголь. Про печень твою. И про почки тоже.

– А-а-а, – закивала головой женщина, – ну вроде как нельзя мне? Совсем?

– Совсем, – с нажимом повторил врач. – С рюмки тебя уже не откачают. В очередь я тебя постараюсь поставить, заявку дал, может, знакомые помогут, но сама понимаешь. – Он мотнул головой в сторону окна, за которым шел девяносто девятый год. – Вряд ли что-то получится. У тебя по анализам там чернота. Одна сплошная чернота. Ты сама-то… не наблюдала?

Трифонова смущенно развела руками:

– Не, Емельяныч. Себя не вижу. Без зонтика хожу, – улыбнулась она.

– Да и без этого дела слабеет все, давно уже мало вижу. Людмиле Санне только передай потом щитовидку проверить. Она у нее давно нехорошая.

– Передам, – буркнул Иртеньев и подумал, что потом, когда она уйдет, он обязательно выпьет.

Врач знал ее историю полностью, до мелочей, столько раз они это обсуждали на обходах, на прогулках по больничному двору, на личных приемах, когда выдавалась свободная минутка.

Она раскрылась, конечно, не сразу, но постепенно, кусочек за кусочком, он сложил всю хронологию событий и понял даже, как ему казалось, почему она жила как жила, вплоть до дней в общаге ПТУ.

После видений о пауке-соседе Нина пила два дня остервенело, чтобы забыться без телевизора и предвидений, а проснулась на третий от стука в дверь, милиция искала понятых. Огромные Наташины глаза были закрыты, паука уводили в уазик, а рыжая Соня сидела у стены, теребила куклу и почему-то не плакала.

– Что с ней стало, не знаешь? – спросил Иртеньев, когда они добрались в своих обсуждениях до этого и были уже на «ты».

Нина не знала. Но кажется, девочку забрала бабка по матери – она мало что слышала в последующие дни, не давая себе протрезветь, плача и сторонясь комнаты с телевизором, когда при легком опьянении туда начинало затаскивать.

Могла помочь.

Эти два слова она думала теперь каждый раз, когда сознание возвращалось к ней по недосмотру внутреннего алкоголика.

Могла помочь.

Несколько месяцев ушло на то, чтобы начать ходить куда-то дальше ближайшего ларька и той единственной лавки с никчемной мелочью на рынке, где ее пускали еще «постоять».

И в одну из первых же прогулок она наткнулась на школу. Обычная средняя школа, с кучей детей во дворе – большая перемена только началась. Она стояла, смотрела на визгливую и потную массу детей и улыбалась. Странное ощущение спокойствия накатывало на нее, как тогда, с рыжей Сонечкой, когда внутренний и внешний человек совпадали, будто меч входил в тщательно подогнанные ножны. Дети