Тот вечер почти полностью состоял из шепота родителей и тихого плача Лизы.

Вердикт отца – никакой свадьбы – едва не начал новую истерику, но обошлось. Нина тихо спала, пока родители доставали всегдашнюю бутылку из-под ее кровати, переглядывались, потом совещались на кухне, кому-то звонили.

На следующий день ее, тихую и безучастную, посадили в рабочую «летучку» отца и отвезли в грязный домик на северо-западе, где слегка удивленный нарколог вписал ее в палату на троих и немедленно поставил капельницу, пообещав, что все с девочкой будет хорошо. Отец вышел на него через сослуживца, которого сам же едва не уволил годом раньше за пьянку. Сослуживец тот больше не пил, а врача горячо рекомендовал в ответ на невнятную просьбу «помочь родственнице». Николай испытывал странную смесь стыда и страха, поскольку его довольно простые жизненные настройки подобный случай не предусматривали и никак не регламентировали. Рассказать кому-то было немыслимо, но и сидеть, ничего не делая, – тоже.

Врач настоял на двух неделях, не меньше. Нина особо не протестовала, она слабо понимала, что, кажется, большая беда миновала, – и осознания этого ей было вполне достаточно. Огорчало немного, что Лиза так ругалась, но это было не основное.

Про обязательные для отца «зонтики» девочка вспомнила лишь к вечеру второго дня, когда от препаратов и больничной столовой слегка кружилась голова и постоянно хотелось прилечь, но понадеялась на лучшее.

Без Нины в доме пневмония сожрала Николая быстро, как описывал один из врачей, «словно саранча налетела». Он скончался ранним утром под обезболивающим и снотворным, без вентиляции легких, не предусмотренной ни временем, ни местом действия. Это случилось, пока Нина лежала под капельницами и беседовала со странноватыми врачами, стараясь обходить фантастические элементы своей истории, чтобы не попасть уже в другую больницу, и читая затертые книги с дурно нарисованными бутылками и стаканами.

Для Лизы, которой к тому времени Никита начал по телефону говорить неприятное и у которой желание непременно выйти за него замуж почти окончательно рассыпалось, эти события – полный перезапуск любовной жизни и звонок из стационара в пять утра – навсегда сплелись в одну цепочку, и кроме обиды, недоумения и вязкого отвращения она к младшей сестре не испытывала совершенно ничего.

* * *

Нина была в странном месте. Похоже очень было на их микрорайон, только часть многоэтажек не достроена. А готовые дома были очень высокими, гораздо выше тех, что она успела за свою жизнь увидеть. Ярко светило солнце, а вокруг было много нарядно одетых людей – слишком много людей и слишком нарядных для стройки. Показалось, что некоторых она знает, но удивляла старомодность одежды на окружающих. Все они куда-то шли или беседовали друг с другом, улыбаясь. Где-то недалеко пели песни. Снова показалось: в праздничном великолепии словно мелькнул на мгновение на ком-то виденный давно выцветший спортивный костюм… Валерчик такой носил.

А потом на углу одного из домов, рядом с большой урной для мусора, она увидела трех мужчин. Примерно одинаковых, все в рубашках с короткими рукавами, заправленными в брюки бежевого цвета. Они курили и тоже смеялись. Один из них повернулся к ней, нахмурился, чуть опустив усы.

– Ты чего здесь? – спросил он, глядя поверх солнцезащитных очков.

Нина почему-то подумала, что солнце в этом месте вовсе не греет, а то, что она этого человека вот так запросто на улице видит, – ненормально даже по ее меркам.

– Мама плачет, – неуверенно сказала она. – Почти постоянно.

Он нахмурился еще сильнее, с досадой отбросил окурок.

– Скажи, чтобы не ревела! Нечего! Дальше надо жить! А у меня тут все хорошо, так и передай.

Нина почувствовала, что плачет, а еще – что очень скоро, вот практически сейчас уже, все это закончится и она больше его никогда не увидит.

– Ты пока сюда не суйся особо, – хмуро продолжал тот. – Давай-давай, нечего тебе тут. – И поднял руку, словно закрывая перед ней дверь.

А солнце тут же превратилось в настольную лампу, которая ярко светила в глаза: письменный стол был с кроватью впритык, а время было уже позднее. Во рту было сухо, а на губах – солено. Голова в такт ударам сердца болезненно пульсировала, и стакан, в который она налила граммов триста, валялся около кровати. Нина опустила глаза и увидела, что весь верх блузки был вишневым. Пошатываясь, подошла к зеркалу – на носу и губах уже все запеклось, и через нос дышалось с трудом.

Мария – тихая и почти всегда теперь плачущая – ахнула, увидев дочь, выходившую из ванной: та пыталась отмыться, но блузку теперь можно было разве только на половые тряпки пустить.

– Я папу видела, – тихо сказала Нина, когда в причитаниях возникла пауза. – Сказал, чтобы не ревела. Сказал, что все хорошо.

Она не сразу поняла, почему вдруг обожгло ее правое ухо, потому что смотрела в другую сторону. Напугал ее скорее материн вой, резкий, громкий, а сам удар она не поняла.

– Пошла вон отсюда! Вон пошла!

Как обнять, как успокоить истерику – она не знала, не принято было, не целовались и не обнимались, и страшного раньше не было ничего. Испугалась только, и боком попятилась в свою комнату, и поняла минуты две спустя, уже забравшись с ногами на свою школьную кровать, что больше это не ее дом.

* * *

Общага оказалась нормальной. Тараканов почти не было, мыши, правда, попадались. Одну она сквозь дрему засекла ночью: та забралась на одеяло и теперь бегала по нему, пытаясь найти спасение. Не завизжала, аккуратно стряхнула и спала дальше: смена в гостинице начиналась в шесть утра.

Отъезд из дома произошел буднично и логично для всех, кто оставался в квартире. Все, в общем, успокоились через несколько недель, но ни Лиза, ни мать прямо на Нину не смотрели и не говорили тоже. Она же пошла к руководству ПТУ, в котором училась, и попросила общежитие. Формально квартира, где она была прописана, находилась за городом, и после пары дней бюрократии справку ей выдали: по какому-то странному стечению обстоятельств иногородних нынче было мало, койкоместа пустовали – и для кого-то это тоже была плохая статистика.

Нашлась и подружка – ну как подружка, знакомая со старшего курса Светка, которая позвала напарницей на уборку номеров в гостиницу – жутко престижное место, а работа простая.

Нина работала уже третий месяц, стараясь не просыпать утренние смены и терпеть до конца вечерних, чтобы не выпить. Не из-за внутреннего телевизора – он как