И сейчас отголоски восхищенного блеска в глазах Корнелии были для него очередной наградой.

– Где твоя семья? – неожиданно поинтересовалась она.

– Семья? – нахмурился Питер. – С какой стати ей тут быть?

– Разве не здесь ваша фамильная резиденция?

– Наша фамильная резиденция на Шалте в Отокской системе, а Лиот мой, – не скрывая собственнической гордости, ревностно отозвался Питер. – Или ты надеялась, что я познакомлю тебя с семьей?

– Вопрос был не в этом, – ощетинилась Корнелия, поспешив отвернуться, но Питер заметил, как в темноте вспыхнуло ее лицо. – Откуда мне было знать, что у Адлербергов личная коллекция дворцов – по одному на каждого из наследников?

– В основном по два, – поправил Питер. – Но мои запросы всегда отличались аскетической скромностью. Мне хватает и Лиота. К тому же, Отокская резиденция однажды тоже перейдет мне, но пока там пирует мой отец, я предпочитаю сохранять дистанцию. Желательно не меньше чем в сотню световых лет.

– А мать?

– А что с ней? – напрягся Питер. Ему не нравилось, куда заходит разговор. Он чувствовал, как теряет над ним контроль, не понимая, куда ведет Корнелия и что движет ее интересом.

– Ты часто говоришь об отце, но ни разу даже не упоминал мать. И я никогда ничего о ней не слышала, – с неожиданной, совершенно не свойственной ей ранее мягкостью добавила она. – Прости, я просто подумала, вдруг с ней что-то случилось и…

– Моя матушка живее всех живых, – прервал ее Питер. – Но она не живет на Шалте и никогда не жила, как и другие женщины моего отца. Благо у него хватило денег и совести, чтобы обеспечить ее собственным жильем.

На лице Корнелии застыло странное выражение.

– Как и другие женщины? Она же его жена…

Питер досушил волосы и отбросил полотенце.

– Мой отец был женат двенадцать раз, Корнелия. Он меняет жен чаще, чем Эйлер теряет память. Все они, включая мою мать, были нужны ему, чтобы заполучить наследника.

– То есть тебя.

– То есть меня, – подтвердил он. – Не понимаю, что именно тебя удивляет, о маразматичных причудах моего отца известно всему Лиделиуму. Никакая из жен никогда не интересовала его как женщина, и моя мать не исключение, пусть формально их брак с отцом так и не был расторгнут. Мой отец, как и я, видит ее несколько раз в год – и поверь, случайся это чаще, война «Нового света», в сравнении с этим, показалась бы Лиделиуму младенческими играми.

Питеру показалось, что на мгновение лицо Корнелии перекосило.

– Вы видитесь так редко? В таком случае мне бесконечно жаль твою мать.

Питер расхохотался.

– Жалость – последнее, в чем она нуждается. Столько, сколько она получила с Алдербергов, даже не снилось ни одной из его других женщин. Поверь, подарив ему Рахиль, а потом и меня, она поимела с него сполна. Суммы, что отец пожизненно выделяет ей каждый год, сравнимы с бюджетом какого-нибудь некрупного города. Мое рождение – ее самая бесценная сделка. Лучше ей в этой жизни не заключить.

– Говоришь так, будто вы с ней чужие люди.

– Мы и есть чужие люди, Корнелия. Нежных родительских чувств к нам с Рахиль она точно никогда не питала. Отец не то чтобы препятствовал нашему общению, но мы были ей не нужны, как, впрочем, и она нам. Это не плохо и не хорошо, это так, как есть. Наша мать выполнила свой брачный долг, но материнская любовь и забота никогда не входили в список требований.

Корнелия не ответила, хотя явно хотела, и с горькой иронией Питер отметил, что это даже забавно наблюдать, как то ли из-за неловкости, то ли из-за внезапно всколыхнувшегося сочувствия она пытается промолчать. Но ему ли не знать, что кто-кто, а Корнелия Нозерфилд никогда не была деликатной.

Помещение ненадолго озарилось всполохом света, когда беззвучно, словно паря над полом, из коридора в комнату скользнула операционка, просочилась мимо Корнелии и поставила перед Питером небольшой черный графин. Два бокала опустились рядом с ним один за другим, и Питер тут же разлил по ним темно-рыжеватую жидкость.

– Бери, лучше лиотских виски ты не найдешь во всем центральном кольце, – велел он, протянув один Корнелии. – Бери, – настойчиво повторил он, когда, резко побледнев, она решительно покачала головой, – тут нет твоего брата, и это был на редкость гадский день. И нет, я не пытаюсь тебя споить, если ты об этом подумала. Этих двух глотков не хватит даже для того, чтобы ты могла оценить вкус, но их будет достаточно, чтобы ты забылась сном младенца и смогла отдохнуть.

Корнелия застыла на месте словно статуя, и он вдруг осознал, что никогда не видел, чтобы она притрагивалась даже к вину.

– Ну, не хочешь как хочешь… – пробормотал Питер и сам не понял, как уже в следующий момент Корнелия подскочила к нему, ловко забрала стакан и опустошила одним глотком, – …или все-таки хочешь, – удивленно закончил он, даже в сумраке заметив, как от виски по ее щекам расползается слабый румянец.

– Если все так, как ты говоришь, – твоя мать не просто продалась сама, но и продала вас с сестрой, – беспощадно отозвалась Корнелия, вернув ему стакан прямо в руки.

Ее теплые пальцы всего на мгновение коснулись его ладони, но стоило глазам Питера задержаться на ее глазах, она тут же отстранилась. Хотя взгляд так и не отвела. Питер надеялся, что это потому, что он все еще оставался без рубашки.

– Если ты ждешь от меня осуждения – то его не будет. – Он пожал плечами, пополняя бокалы. – Моя мать имеет все, что хочет, мой отец имеет все, что хочет, мы с Рахиль с рождения получали все, что только могли желать. Много людей могут похвастаться тем же? Так что мне плевать, как это выглядит со стороны и что думают о нашей семье за этими стенами. Это Лиделиум. Каждый из нас становится частью сделки еще даже до рождения. Но в отличие от остальных у нас хотя бы есть возможность торговаться и заключать их на своих условиях.

Питер вновь протянул ей бокал, и на этот раз Корнелия приняла его без возражений. Ей было нечего ему ответить. И потому она пригубила виски, делая один глоток за другим. Она опустошила его так быстро, что Питер не успел отпить и половины.

– Корнелия, что тебе нужно? – уточнил он, стараясь сохранять самое равнодушное выражение из возможных, будто его и вовсе не трогало ее присутствие. Хотя после пережитого дня он чувствовал себя настолько опустошенным, что мыщцы его лица почти атрофировались.

То