чуть кивнул. — Как скажешь, братан, как скажешь. — А в машине, когда от дома моего отъезжали, у тебя «Младший лейтенант играл». Я точно помню. Могу и тебе напомнить, в общих чертах. То, что дальше было. Я тогда сказал, мол, крутая подстава, брат. Многоходовочка, да? Ты на такие мастер. Я встал в свете фар и бросил пистолет в снег. Брат, закричал я, я без оружия! Выходи! Не дури, думаешь, я смог бы в тебя выстрелить?..

Я глянул на Катю, а она смотрела не мигая, будто громом поражённая, и по щекам её катились слёзы.

— Но ты не вышел, Никит. Не вышел. Бахнул из тени из пистолета, а я крикнул, мол, твою ж мать, Никитос… Знаешь, как больно в груди было? Всё закружилось, в глазах потемнело… И повалился я в почерневший снег. Прямо на этом самом месте. А ты? Ты потом сразу к Катюхе моей поехал?

— Не твоя она уже была! — зло процедил Никитос. — Она тебя и не любила никогда, по ошибке за тебя вышла. Потому что ты… ты…

— Правда, Кать? — нахмурился я, повернувшись к ней.

Она только головой помотала, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну, тут мелодрама, — скривился Садык. — Старые счёты. А меня зачем припёрли?

— Я не счёты свожу, — улыбнулся я. — Точки в предложениях расставляю, Владимир Кажимович. Ты-то тоже не слишком пушистый. Я материалы на генерала и на Ширяя Мамаю передал, а ты помог Никитосу Мамая унасекомить. Вернее, позже уже, не давал ему ходу, карьеру сломал. А потом втирал ему, что поддерживал всю жизнь. Преподом в универ пристроил, да? Мудак ты, Садык. Интересно, а почему вы разбежались с Никитосом? Бабки не поделили? Не отвечай, мне без разницы. Вы сейчас по уши в дерьме, братцы, не из-за того случая со мной. Нет. Просто нутро у вас подлое. А я всегда за справедливость ратовал. И у меня был что?

Я кивнул Никитосу, чтобы он сказал.

— Кодекс, — неохотно ответил тот и сплюнул в снег. — Кодекс Бешеного.

— Точно, братан, — подмигнул ему я. — Не забыл, значит. Молоток. Вы не подумайте, я вас собрал сюда не для того, чтобы покуражиться и чтобы показать, что типа вы дерьмо, а я Дартаньян. Нет. Просто хотел последний раз поговорить со своими близкими. С друзьями юности. Чтоб вот так, все вместе. Глаза в глаза… Ширяй к близким не относится, но за компанию и его тоже позвал. В общем, не бойтесь, сегодняшние слова в дело не пойдут. Всё это чисто между нами. Так что, бывайте. Главное, больше не вляпывайтесь, потому что выкрутиться не удастся.

Я повернулся и пошёл к машине. Не оглядывался. Просто шёл и всё. На сердце было удивительно легко, будто я сделал какую-то неприятную и давно висевшую надо мной работу. Сделал и освободился. И сразу утратил интерес к этим людям. Полностью. Будто и не знал их никогда.

— Бешеный! — услышал я сбивающийся голос и торопливые шаги. — Погоди, Бешеный!

Я остановился и повернулся. Ко мне, проваливаясь в снег, пробирался Кукуша.

— Бешеный, — запыхавшись, проговорил он, подбежав ближе, — я всегда знал, что это ты. Вообще не сомневался.

В глазах его стояли слёзы. Я хлопнул его по плечу, и мы крепко обнялись.

— Нет, дядя Слава, — сказал я. — Теперь уже нет. Теперь мы всё начнём с чистого листа. Бешеный лежит в сырой земле. А я Краснов. Крас, Красивый или просто племяш. Договорились?

Он отстранился, вытер рукавом глаза и кивнул, а я снял куртку и протянул ему.

— Она мне больше не нужна, — подмигнул я. — Второй раз отдаю. Сувенир на память.

— Понял тебя, племяш… — проговорил он и сжал зубы.

— Ты Катьку мою довези до дома, ладно? — кивнул я. — Не говори ей ничего. Не капай. Дело прошлое. Она и так перенервничала.

— Краснов! — закричала Жанна, на всех парах летя ко мне по снегу. — Чё за спиритический сеанс⁈ Нахера ты это устроил⁈ Если бы я знала…

— Спасибо, Жанна, — улыбнулся я. — Спасибо, любовь моя.

Я сел в машину, хлопнул дверью и повернул ключ. Мотор заревел, зарычал. Я нажал на газ и, выбрасывая из-под колёс снег, рванул в сторону шоссе.

Вот пуля просвистела, в грудь попала мне

Спасся я в степи и на лихом коне,

Но шашкою меня комиссар достал

Покачнулся я и с коня упал

Хэй, ой да конь мой вороной

Хэй, да обрез стальной…

31. Хочешь, я убью соседей

Грошева пихнула меня локтем в бок, и я резко повернулся.

— Краснов, тебе что нечего сказать о щелочном гидролизе? — спросил суровый и лохматый, как Эйнштейн, химик.

Он недоумённо развёл руками, сделал несколько шагов по проходу между партами и навис надо мной.

— Я понимаю, — проговорил он с сарказмом. — За окном солнышко, почки набухают, в воздухе пахнет романтикой. Какая уж тут химия, правда?

Класс заржал. За окном действительно было неплохо. Тепло, солнечно. Снег почти растаял, но листочки и цветочки нужно было ещё подождать.

— О чём ты думаешь, Краснов?

— Ему в ЗАГС надо бежать, — поддал веселья Глитч, — а вы со своим стеаратом натрия прицепились.

Я действительно смотрел в окно на голубое небо, но думал не о романтике. Сегодня Ширяя переводили в Москву, и я вспомнил про нашу последнюю встречу, про тучи и ветер, про снег по колено, про то, как тогда в лесу сел в машину и поехал. Как мчал по шоссе, по мосту, по проспектам и бульварам. Как пролетел через город насквозь и рванул в сторону Новосиба и ехал не меньше часа, а потом возвращался домой.

Вспомнил, как бросил машину у подъезда, поднялся на свой этаж, открыл дверь и всё в один миг переменилось. Будто долгий переход закончился именно тогда.

— Серёж, ты? — услышал я голос мамы, как только переступил порог.

Она вышла из кухни в переднике и с полотенцем, вытирая руки. Как раньше. Будто совсем в другой жизни.

— Ты чего молчишь? — нахмурилась она. — Не ожидал что ли?

— Привет… — кивнул я. — Точно не ожидал.

Пахло жареным чесноком, чем-то пряным, мясным. Здорово пахло, и я почувствовал, что голоден, даже живот подвело.

—