где было поуютней, потеплей и повеселее. Тони предполагал, что допрос с применением «болтунчика» не сойдет ему с рук просто так, а потому сидел тише воды ниже травы, чтобы не дать охране повода. Но тюремщики свое дело знали и умели расставлять комбинации – драка во время прогулки не имела к Тони никакого отношения, но случилась слишком близко. Не ответить на удар в лицо было нельзя, после этого здешние уголовники перестанут считать тебя человеком, а это если не смерть, то уже и не жизнь. Понятия о чести в английской тюрьме отличались от русских некоторыми существенными деталями, но принципиальной разницы Тони не увидел: если ты мужчина, воин, тебя уважают и подлостей не делают. Но если ты тряпка, каждый с радостью вытрет о тебя ноги.

Разнимая дерущихся, охрана проявила к Тони особенный и совершенно неадекватный его участию в драке интерес, – наломали дубинками так, что мало не показалось. Расколотили даже гипс, который наложил на сломанную руку доктор W. И, конечно, можно было подать жалобу, тут жалобы не считались зазорными, однако Тони придерживался не только английских, но и собственных понятий о чести.

Даже столь прискорбное событие не ухудшило общего доброго расположения духа. Пожалуй, именно в эти дни Тони в полной мере осознал, как сильно не хотел умирать, – до инъекции он просто старался не думать о смерти, отодвигал мысли о ней подальше. Получив же крепкую надежду на жизнь, пусть и альтернативную, стал задумываться о смерти спокойней, без паники. И понял, что не столько смерти боится, сколько хочет жить. Понял, что есть существенная разница между желанием жить и страхом умереть.

Конечно, оставалась вероятность, что вслед за «болтунчиком» МИ5 перейдет к более эффективным медицинским экспериментам, но и эти мысли уже не вызывали паники: одно дело мучиться перед смертью, и совсем другое – мучиться с надеждой на жизнь, на нормальную честную жизнь. Когда альтернативой повеситься в сортире был расстрел в Тауэре, разница между вариантами ощущалась только в редкие минуты решимости или куража. Но ради того, чтобы остаться жить и вернуться домой, можно было вынести гораздо больше.

Впрочем, эти спокойные размышления сыграли с Тони злую шутку – теперь он боялся, что об инъекции узнают и нейтрализуют ее действие. Теперь ему было что терять.

Полковник явился на следующий день после драки. Разумеется, не случайно, – он старался выбирать именно такие дни, когда Тони чувствовал себя особенно неуверенно. Но тут скверное самочувствие оказалось как нельзя кстати: без него полковник мог разглядеть надежду у Тони на лице и разгадать ее причину.

Может быть, он переиграл. Или, скорей, сыграл неверно, противоречиво. А может, просто переоценил полковника и тот ничего не заметил?

***

Аллен вел себя как всегда. Он ни одним движением не выдал своей боли, хотя полковника предупредили, что, возможно, он вообще не сможет подняться на ноги. Поднялся, и сидел прямо, и смотрел с вызовом, будто говоря: «Ничего у вас, полковник, не вышло». Как мальчишка. Полковник вспомнил вдруг, что в детстве считалось особенной доблестью сказать противнику гордое «а мне и не больно». Предполагалось, что противника это должно уязвить, свести на нет его победу.

Вызов Аллена полковника не уязвил.

– Я пришел сообщить о переводе вас в Тауэр. Назначена дата приведения приговора в исполнение – двадцать третье февраля сего года. Вам осталось жить чуть больше трех недель.

Лицо Аллена осталось неподвижным. Потом он прищурился с полуулыбкой и спросил:

– А… день вы выбрали, чтобы сделать мне приятное? Или наоборот?

Аллен вел себя как всегда. Примерно такой реакции полковнику и следовало ожидать. И все же показалось, что известие о своей скорой смерти человек должен встречать как-то иначе.

– Учитывая, что известная вам информация с каждым днем обесценивается все более, вы должны отдать должное нашему предложению о сотрудничестве, которое пока остается в силе.

– О, я ценю это в полной мере, – покивал Аллен. – И высокое мнение о моих способностях к криптоанализу, и высокую оценку меня как кодера. Мне лестно. Если, конечно, вы всерьез о том, что информация обесценивается.

Разумеется, полковник покривил душой – кроме шифров, явок, имен руководителей, Аллен располагал и другой информацией. Загадка шлемофона Барченко – кто, как не кодер, должен был понимать принцип его работы? Сведения об эликсирах истины, известных русским. Методики подготовки агентов, применяемые на Лубянке. И не только это.

Аллен вел себя как всегда, именно это казалось полковнику подозрительным. И он решил, что не прервет бессмысленного допроса, пока не поймет, почему сообщение о скорой смерти никак не изменило поведения Аллена. Противника надо измотать – тогда он начнет делать ошибки.

Полковник задавал вопрос за вопросом, на некоторые Аллен отвечать отказывался. И, надо сказать, при всей хитрости полковника ни разу не ошибся. Минут через сорок Аллен в самом деле казался Рейсу вымотанным, усталым, но вовсе не от множества вопросов, на которые ему приходилось отвечать, а попросту от того, что он сидел на табуретке без спинки, а держаться все же предпочел прямо.

Что человеку дороже всего на свете? Жизнь. Ну, в случае с Алленом это было не совсем так, на предательство ради жизни он не пошел. Но что если у него появилась возможность остаться в живых, не совершая предательства? Побег? Удовлетворенное прошение о помиловании? Или в дело вмешались другие силы, пообещавшие Аллену жизнь, но в обмен не потребовавшие предательства своих?

Полковник на всякий случай повторил Аллену сообщение о переводе его в Тауэр и дату приведения приговора в исполнение. Может, теперь Рейс обманывал самого себя, но ему показалось, что Аллен лишь обрадовался столь скорому расстрелу, однако, рассуждая здраво, выдвинул и иное предположение: не расстрелу, а окончанию мучительного для него допроса.

***

Мудрый Бернал не бросал слов на ветер, и пребывание О’Нейла в тюрьме (вместо каторги) затянулось изрядно. Уандсворт – огромная тюрьма, к тому же переполненная: рассчитанная на две тысячи заключенных, она вмещала не менее четырех. Тони видел О’Нейла издали однажды во время прогулки, но не стал его подставлять – коммунисту-докеру накануне суда не стоило даже смотреть в сторону русского шпиона, не то что с ним говорить. Или О’Нейл понимал это, или тюремная почта не донесла до него известия о пребывании Тони в соседнем крыле, но за два с лишним месяца они ни разу не встретились.

Потому Тони и удивился, когда накануне его перевода в Тауэр один из уголовных передал ему, что в душевой после ужина с ним хочет встретиться человек из