банного полка, – днем ее положено было откидывать на стену. Две газовые лампы – под потолком и над столом. Вполне цивилизованное отхожее место – дырка в полу, плотно прикрытая кондовой же деревянной крышкой. Старинная печь с замурованной топкой, холодная, как вода в Темзе. Несмотря на отсутствие труб парового отопления, в камере не было холодно, – впрочем, у Тони были свои представления о холоде, разительно отличавшиеся от английских. Трубы, должно быть, проходили внутри стены, и это повеселило: здесь, видимо, опасались, что смертник, чего доброго, повесится, не дожидаясь приведения приговора в исполнение.

Неуютной камеру делали грубо (и очень давно) оштукатуренные стены цвета гороховой похлебки, такого же цвета пол и потолок.

Собственно, Тауэр давно не был тюрьмой – более музеем, символом, монетным двором, местом помпезных церемоний. Ряженые бифитеры только изображали из себя дворцовых стражей, а небольшой тюремный блок, гордо именуемый казематами, охраняли обычные тюремщики, разве что развращенные бездельем и немногочисленностью арестантов – не более десятка человек. Почему они содержались именно в Тауэре, осталось для Тони загадкой.

Здесь можно было пользоваться библиотекой. На один час в день выводили на прогулку, но заговаривать с другими заключенными запрещалось, что делало ее такой же унылой, как и тюремный двор. Свет выключали ровно в десять вечера и зажигали в шесть утра. Кормили лучше, чем в Уандсворте, – по крайней мере, не подавали тухлятины. Раскормленные во́роны Тауэра, столь знаменитые на весь мир, оказались похожими на кур – подрезанные крылья свели их существование к прозе унылого Вороньего домика. Жалко их было, они ничем не заслужили пожизненное заключение.

В общем, место было не страшное, а скучное, и только возможность читать немного эту скуку разгоняла. Тони выбирал книги с осторожностью – чтобы не выдать никому надежду на жизнь – и читал в основном беллетристику с нарочито легким содержанием. Старался представить, какие книги выбрал бы, не будь у него этой надежды.

Каждая прочитанная строчка оборачивалась мечтами о будущем. Как нарочно. Он выдумывал, выдумывал, выдумывал свою будущую жизнь, каждый раз разную, но обязательно счастливую и интересную, понимая, что это невозможно и несбыточно, что нужно быть готовым ко всему, предполагать самое худшее. Выдумки эйфорически кружили ему голову, а скепсис бросал в черную яму страха и жалости к себе – в этой черной яме не было места совести, а только лишь одному животному желанию выжить, и выжить любой ценой.

Иногда борьба с собой и со своими мечтами доводила его до исступления, и Тони начал понимать, почему люди сходят с ума на необитаемых островах и в одиночных камерах.

***

Полковник проверил все: ни одно из прошений о помиловании Аллена не было удовлетворено, никто, кроме МИ5, не интересовался его личностью и не пытался перехватить инициативу у Секьюрити Сервис. Можно было предположить возможность побега по пути в Тауэр (и полковник перестраховался, в последнюю минуту вызвав полицейскую авиетку), но побег из Тауэра – это невероятно.

Удачно подстроенная встреча с коммунистом-докером, отцом девицы О’Нейл, ничего не дала – Аллен вел себя, как положено приговоренному. И директор Бейнс уже считал, что на Аллена не стоит тратить время, даже отчитывал полковника за то, что тот продолжает заниматься делом Аллена (однако приказа прекратить не отдал – из жалости к проигравшему Рейсу, должно быть).

Да, именно желание реванша заставляло полковника снова и снова прослушивать записи с допросами Аллена и внимательно перечитывать варианты переводов его пространных речей под воздействием эликсира.

За этим занятием его и застал заглянувший в кабинет Колин – у полковника вылетело из головы полученное накануне телеграфное сообщение о приезде сына в Лондон на несколько дней по служебным делам.

Они давно не виделись, Колина больше двух лет назад перевели в Дувр, где МИ5 требовались не только умные, но молодые и энергичные парни, а потому в Лондоне сын бывал наездами, нечастыми вовсе.

Полковник выключил запись более по привычке, чем опасаясь утечки информации, но, после обмена приветствиями, Колин все же спросил, кивнув на фонограф:

– Что-то секретное?

– Уже нет. Русский шпион, осужденный. Третий месяц предлагаю ему жизнь, а он, представь себе, с завидным упорством от нее отказывается.

– Это не тот ли парень, которого расстреляют по личной просьбе бывшего короля? – усмехнулся сын.

– Да, именно он, – кивнул полковник. – Эти сплетни дошли и до Дувра?

– Я слышал, невеста короля была любовницей русского, и Его Величество изящно и по-королевски разделался с соперником.

Полковник кашлянул и позволил себе улыбнуться.

– Нет, все было значительно хуже: русский резидент обслуживал аналитическую машину МИ6.

О срыве операции «Резон» он говорить не стал, однако, слово за слово, высказал сыну свои подозрения: человек не может не дорожить жизнью, поведение Аллена выглядит по меньшей мере странно.

Они перекусили в уютной кофейне на набережной и вернулись в Темз-хаус; Колин ожидал встречи с агентом, который должен был явиться еще два часа назад, но задерживался на неопределенный срок. Собственно, Колин изъявил желание послушать записи с допросами Аллена только для того, чтобы убить время…

Результат оказался неожиданным.

– Отец, не мне тебя учить, но… Ты разве не замечаешь отличия между допросами до применения эликсира и после?

– И в чем же, по-твоему, это существенное различие состоит?

– Он потерял уверенность в себе, ощущение неуязвимости. До применения эликсира ему было нечего терять и он вел себя соответственно. А после он стал тебя бояться.

– Я этого не заметил.

– Он напряженно думает над каждым своим словом – раньше этого не было. Он то не знает меры дерзости, то, наоборот, предельно корректен. Никак не может выбрать верный тон, его бросает в крайности. Он не уверен в себе, он боится. Он боится выдать что-то, что очень хочет скрыть. Разумеется, речь не о тех сведениях, которые ты надеешься от него получить.

Колин всегда с успехом опирался на непревзойденное чутье человеческих эмоций, и полковник искренне гордился проницательностью и умом своего сына.

Они вместе перечитали переводы стенограммы допроса под эликсиром и прослушали ее запись. Колин не говорил по-русски, но безошибочно вычленил фразу, сказанную Алленом с особенным сарказмом и самодовольством. Это была цитата, как и все остальное переведенная трижды, – и все три перевода отличались друг от друга. Первый был стихотворным – полковник уже уточнил, что именно в этом стихотворном переводе песню «Орленок» поют в пабе на Белл-лейн: «Спешат на подмогу друзья-комсомольцы, и я ни за что не умру». Разумеется, полковнику перевели всю песню, и он не мог не заметить аналогии между нею и положением Аллена. Однако и