не сопротивляется, что она полностью сдалась, превратившись в покорную машину. Его это, кажется, немного разочаровало, но в то же время возбудило. Он резко выдернул себя из неё, и Марина бессильно обмякла на скамье, чувствуя, как по бедрам стекает что-то липкое и горячее. Она не знала, была ли это смазка, кровь или просто следы его триумфа. Лейтенант, тяжело дыша, начал медленно одеваться, даже не глядя на неё, словно она была старым, изношенным предметом мебели, который больше не представляет интереса.

 

Тихонов застегивал ремень, и этот резкий звук кожи о кожу прозвучал в тишине раздевалки как выстрел. Он наконец перевел взгляд на Колю, который всё так же стоял в дверях, словно приклеенный. Мальчик не плакал, не кричал, он просто смотрел — глубоко, осознанно, с каким-то пугающим взрослым сочувствием, смешанным с отвращением. Эта сцена окончательно стерла грань между реальностью и фильмом; Марина почувствовала, что сейчас она находится в самом центре своего самого постыдного кадра, только теперь камеру заменял взгляд ребенка.

 

— Всё, Коленька, прогулка окончена, — бросил лейтенант, подходя к мальчику и бесцеремонно хватая его за плечо. — А теперь слушай внимательно. Если хоть одно слово о том, что ты здесь видел, вылетит из твоего рта дома или в садике, твоя любимая нянечка больше никогда сюда не вернется. Она уедет очень далеко, в место, где нет детей, и будет делать то, что ей прикажут. Понял?

 

Коля медленно кивнул, не отрывая взгляда от Марины. Она лежала на скамье, всё еще обнаженная, с растрепанными волосами и затуманенным взглядом. В этот момент она вспомнила, как в одном из своих ранних фильмов, «Секреты за закрытой дверью», её заставляли играть роль заложницы, которую наказывают за молчание. Тогда она имитировала страх, чтобы зритель почувствовал напряжение. Сейчас же страх был подлинным, он сковывал её легкие, не давая сделать полноценный вдох. Она видела, как лейтенант буквально выталкивает ребенка из комнаты, и дверь с глухим стуком закрылась, оставив её одну в оглушительной тишине.

 

Марина медленно села, чувствуя, как тело отзывается ноющей, распирающей болью. Внутри всё горело — следствие использования линейки, мячика и грубых толчков Тихонова. Она потянулась к своей одежде, но заметила, что он намеренно разбросал её вещи по всей раздевалке. Ей пришлось встать на ноги, и в этот момент она почувствовала, как из неё вытекает что-то теплое и липкое. В памяти всплыл эпизод из съемок «Белоснежки», когда после использования стеклянных трубок она обнаружила на простынях красные пятна. Тогда режиссер просто сказал: «Это нормально, Мальвина, это делает сцену более настоящей», и заставил её продолжать сниматься, игнорируя внутренние разрывы. Сейчас, в «Звёздочке», никакой режиссер не скажет ей, что это нормально. Это было свидетельство её окончательного падения.

 

Марина медленно собирала свои вещи, ощущая, как каждый шаг отзывается тупой пульсацией внизу живота. Она нашла свою нижнюю часть белья, которая была заброшена в угол, и, взглянув на неё, вдруг вспомнила, как в начале своей карьеры её учили «подготавливать» тело к съемкам. Она вспомнила холодные залы ожидания, запах дешевого грима и бесконечные очереди из таких же девушек, которые, как и она, пытались превратить себя в эластичную резину, чтобы вместить в себя всё, что задумал режиссер. Тогда ей казалось, что это своего рода искусство — искусство податливости. Теперь же, в тишине детского сада, эта податливость ощущалась как предательство собственного «я».

 

Она наконец смогла привести себя в порядок, но ощущение инородности внутри не проходило. Тихонов оставил после себя не только физическую боль, но и ментальный след, который невозможно было смыть водой. Марина подошла к зеркалу и увидела в нем не воспитательницу Марину, а обрывки Мальвины: размазанная помада, покрасневшие глаза и взгляд, в котором застыла покорность. Она вспомнила одну из своих самых жестких сцен, где её заставляли имитировать полную потерю сознания после многочасового марафона с несколькими партнерами. Тогда она просто закрывала глаза и представляла, что находится в другом месте, где её никто не видит и не трогает. Сейчас она попыталась сделать то же самое, но перед глазами стояло лицо Коли.

 

Её охватил внезапный приступ тошноты. Она посмотрела на игрушки, разбросанные по комнате: пластиковые кубики, плюшевые мишки, цветные карандаши. Всё, что еще утром казалось символами детства и чистоты, теперь выглядело как реквизит в извращенном фильме. Она вспомнила, как в одном из своих проектов «Детский сад порока» декорации были почти идентичны этой группе, и как она, будучи в образе, должна была выполнять самые грязные приказы «директора». Тот фильм был одним из тех, что принесли ей славу, но теперь он стал её персональным адом, материализовавшимся в реальности.

 

Выходя из раздевалки, она заметила, что в коридоре всё еще стоит какая-то странная тишина. Она замерла, прислушиваясь. Ей казалось, что за каждым углом её ждет новая камера, новый оператор или новый Тихонов, готовый напомнить ей о её «призвании». Она почувствовала, как её тело всё еще вибрирует от того ужаса, который она только что пережила, и эта вибрация была пугающе знакома. Это был тот самый физический отклик, который она испытывала десять лет назад, когда её тело, вопреки воле разума, начинало реагировать на насилие, превращая боль в какой-то извращенный, механический экстаз.

 

Марина вышла в главный коридор, стараясь идти ровно, хотя каждое движение бедер отзывалось резким, распирающим чувцем. Она чувствовала себя обнаженной даже в одежде, словно на ней не было никакой защиты от мира. Внезапно она заметила на полу забытый кем-то из детей пластиковый конструктор — яркий, ребристый блок, который теперь казался ей не игрушкой, а истязательским инструментом. Она едва не вскрикнула, отшагнув в сторону, и этот инстинктивный ужас заставил её вспомнить одну из самых изматывающих съемок в фильме «Механический рай», где её заставляли использовать массивные, зазубренные фаллоимитаторы из жесткого пластика. Тогда она помнила, как её слизистая сгорала от трения, а режиссер требовал «больше экспрессии», пока она пыталась не потерять сознание от боли.

 

Она прошла мимо зеркала в вестибюле и на секунду остановилась. Из отражения на неё смотрела женщина с потухшими глазами, чьи губы всё ещё хранили отпечаток грубого напора Тихонова. В этот момент в её сознании всплыл кадр из «Белоснежки»: она лежала в точно такой же позе, раздвинутая и пустая, а сверху на неё смотрели три фигуры, стирающие её личность своими телами. Тогда она думала, что это вершина её карьеры, апофеоз профессионализма — уметь принять в себя всё, что