Марина замерла. Время вокруг неё загустело, превратившись в вязкий сироп. Требование Тихонова прозвуло не как просьба, а как команда, которую она привыкла выполнять десять лет назад, когда режиссёр кричал «Мотор!». Она посмотрела на Колю. Мальчик не отводил взгляда, его маленькое лицо было бледным, а губы плотно сжаты. В этот момент Марина почувствовала, как внутри неё окончательно умирает «воспитатель» и поднимается Мальвина — та самая, что умела превращать своё достоинство в товар, чтобы просто выжить.

Она медленно, почти механически, начала сгибать колени. Ткань её строгого синего платья зашуршала, когда она опустилась на холодный линолеум. В этот миг её сознание совершило резкий прыжок назад, в декорации фильма «Рабство в шелках». Она вспомнила, как её заставляли стоять на коленях на колючей соломе, пока в неё вводили массивную стеклянную трубку, заставляя при этом читать стихи о чистоте и невинности. Тогда этот контраст между формой и содержанием казался ей забавным режиссерским ходом. Сейчас же этот контраст стал её личным адом: она, женщина, которая учила детей складывать буквы и делиться игрушками, стояла в позе абсолютного подчинения перед мужчиной, который видел в ней лишь отверстие для своих фантазий.

Тихонов довольно заурчал, глядя на неё сверху вниз. Он не спешил. Ему нравилось растягивать момент её унижения, превращая его в полноценный перформанс. Он медленно расстегнул ширинку, и звук этого движения в тишине группы прозвучал как гром. Марина почувствовала, как её тело, вопреки воле, начинает реагировать. Это был тот самый предательский механизм, выработанный годами съемок: когда мозг отключается от ужаса, тело переходит в режим автоматического приема. Она вспомнила, как в фильме «Белоснежка» её приучили не сопротивляться, а «принимать» любой предмет, какой бы абсурдной или болезненной была его форма.

— Смотри, Коля, какая она послушная, — с издевкой произнес лейтенант. — Видишь, как она умеет слушать?

Марина чувствовала, как холод линолеума просачивается сквозь ткань платья, обжигая колени. Она не смотрела на Колю, но ощущала его взгляд — липкий, недоумевающий, фиксирующий каждую секунду её падения. В голове, словно заезженная пластинка, крутился фрагмент из фильма «Смирение», где её заставляли обслуживать группу мужчин в декорациях библиотеки. Тогда она чувствовала странный азарт от того, насколько её тело способно адаптироваться к любой форме унижения. Сейчас этого азарта не было, осталась только сухая, выжженная пустота и автоматизм, который заставлял её податься вперед, навстречу его возбуждению.

Тихонов грубо схватил её за волосы, оттягивая голову назад, чтобы она смотрела ему в глаза. Его взгляд был затуманен смесью похоти и власти. Он не просто хотел секса; он хотел видеть, как рушится её иллюзия нормальности. Марина почувствовала, как его пальцы впились в кожу головы, и этот болевой импульс мгновенно вернул её в павильон десятилетней давности. Она вспомнила сцену из «Гопников», когда один из актёров так же резко дернул её за волосы, прежде чем засунуть ей в рот холодную, скользкую сосиску, заставляя её имитировать удовольствие, пока другие смеялись над её беспомощностью. Тот вкус дешевого мяса и соли до сих пор преследовал её в кошмарах, и сейчас, в стерильной чистоте детского сада, этот призрак вернулся.

— Открывай рот, Мальвина, — приказал Тихонов, и использование её старого псевдонима прозвучало как удар хлыстом. — Вспомни, как ты это делала для камер. Без лишних вопросов, с максимальным рвением.

Марина подчинилась. Она раскрыла рот, чувствуя, как пересыхает горло. Когда его плоть вошла в неё, она невольно зажмурилась, и в этот момент её сознание окончательно отделилось от тела. Она больше не была Мариной Сергеевной, доброй нянечкой с мягким голосом. Она стала инструментом. Она чувствовала, как он двигается в её горле, как он намеренно глубоко заходит, заставляя её задыхаться и сглатывать слезы. Это было похоже на «финальный акт» в её фильмах, когда режиссер требовал от неё предельного напряжения, чтобы кадр выглядел максимально натурально. Она вспомнила, как в фильме «Глубина» её заставляли удерживать в горле массивный фаллос, пока она пыталась что-то сказать, создавая эффект немого, задыхающегося крика.

Тихонов двигался в её горле с методичной жестокостью, полностью игнорируя её попытки сдержать рвотный рефлекс. Он не просто удовлетворял свою потребность, он наслаждался тем, как она задыхается, как её глаза наполняются слезами, которые она не смела смахнуть. В этом ритме Марина снова почувствовала, как время схлопывается: стены детского сада с их яркими плакатами и азбуками начали размываться, превращаясь в серый бетон порностудии. Она вспомнила фильм «Слепое подчинение», где её заставляли обслуживать нескольких мужчин, пока её глаза были завязаны плотной черной тканью. Тогда единственным её миром был запах чужого пота и ощущение инородных тел, заполняющих её до предела. Сейчас она была «слепа» по-другому — она закрыла глаза, чтобы не видеть Колю, но его присутствие ощущалось как физическое давление на её кожу.

Внезапно лейтенант отстранился, но не для того, чтобы закончить. Он грубо развернул её спиной к себе, заставляя упереться руками в низкий столик для лепки. Марина почувствовала, как её платье задралось, обнажая бедра. Тихонов с силой прижал её к столешнице, и она услышала, как под весом её тела жалобно скрипнул пластик. В этот момент он снова потянулся к предметам, лежащим на столе. Его рука схватила тяжелый, ребристый валик для раскатки пластилина. Марина вскрикнула, когда холодный пластик коснулся её интимной зоны, а затем с резким, бесцеремонным толчком вошел внутрь.

Этот предмет был слишком велик и имел неправильную форму для того, чтобы находиться в ней. Боль была острой, разрывающей, но она тут же смешалась с тем самым знакомым, животным чувством наполненности. Марина вспомнила «Белоснежку и трех гопников», когда ей в задницу заталкивали стеклянную бутылку, и она чувствовала, как стекло едва не трескается внутри неё от давления. Тогда она научилась превращать этот ужас в экстаз, потому что так требовал сценарий. Теперь же, чувствуя, как валик для пластилина растягивает её ткани, она снова начала издавать те самые звуки, которые когда-то приносили ей миллионы просмотров — стоны, в которых смешивались агония и принужденная страсть.

— Вот так, Мальвина! — прорычал Тихонов, ускоряя темп. — Кричи громче! Пусть весь сад знает, какая ты на самом деле «святая»!

Марина закричала. Это не был крик о помощи — это был тот самый профессиональный, надрывный стон, который она оттачивала годами в павильонах, где свет софитов выжигал всё