что он там. И всё равно, когда Ждан увидел его, отступил на два шага. Он подошёл ближе, остановился, потом наклонился. На внутренней стороне слюды лежала тонкая полоска пара.

— Она живая, — сказал Ждан.

— Я так и говорил.

Буряй подошёл поближе и тоже осмотрел гроб. Глубокомысленно хмыкнул.

— Вытащим, — сказал Ждан.

— Нет.

— Там человек.

— Там то, чего мы не понимаем.

— Ты уже это говорил. Но… Если бы ты лежал там и дышал, ты бы тоже хотел, чтобы мы решили что “не понимаем” и просто ушли?

— Если бы рядом не было того, кто знает, как открыть, да.

— Боги с тобой, - сказал я. - Попробуй.

— Что? - Ждан замер.

— Попробуй открыть. Без топора и без ножа. Не ломая. Если откроется — будем решать что дальше.

Ждан недоверчиво подошёл к скобам. Пальцы у него были осторожные и аккуратные. Он искал щель, замок, зацеп. Как я и ожидал – ничего у него не получилось. Скобы не двигались. Крышка не поддавалась. Слюда была холодной, гладкой, будто гроб не стоял в пещере, а вырос здесь вместе с камнем.

Ждан отступил.

— Доволен?

— Нет, - коротко буркнул он совершенно не в своем духе. Ночь в пещере была тяжёлой.

У входа тлел костёр. Дым тянуло наружу, но часть всё равно цеплялась за потолок. Медвежья шкура лежала растянутой, жирный запах смешивался с запахом старого схрона. Буряй дремал, часто просыпаясь от боли. Ждан сидел рядом с ним, делая вид, что просто точит нож. Нечай свернулся у мешков, но не спал.

Ближе к середине ночи Леонтий сказал мне прямо в ухо.

— Кто-то идёт.

Я сразу проснулся взял сулицу. У входа показалась фигура. Тот самый покойник со знаком Мораны, я сразу его узнал, хоть и было почти темно.

Он дошёл до света, остановился и повернул голову так, будто удивился огню. Лицо треснуло по старым язвам. Костяной знак на шее почернел. Буряй проснулся и попытался схватить рогатину, скривился от боли и все равно дотянулся до древка.

— Не вмешиваться! – крикнул я.

Ждан поднялся.

— Он ходит! Но… так и знал! Нужно было голову еще там рубить!

— Я сказал – сам разберусь! И разберусь!

Нечай зажал рот обеими руками и спрятался за Буряя.

Я вышел к покойнику не потому, что был храбрее остальных. Просто кроме меня к нему подходить никому было нельзя. Я не знал, можно ли второй раз подцепить то, что уже однажды прошло по моей крови. Не знал, осталась ли после излечения Микулы защита или только память о боли. И проверять не хотел. Но у меня был шанс, что я получил прививку, а у парней – нет. И еще у них не было сулицы, которая по словам местных эрудитов, могла убить уже мертвое.

Покойник медленно двинулся. В нём не было злости медведя. Была чужая воля, которая толкала мёртвое мясо вперёд, пока оно ещё могло держаться на костях. Я тупо ударил сулицей в его грудь, там где когда-то билось теплое живое сердце.

Покойник остановился, в его мутных глазах на миг появилось что-то похожее на удивление, будто он не знал, что может умереть ещё раз. Я провернул древко и выдернул наконечник. Покойник упал в снег безвольной куклой.

— И все? – удивленно и как-то разочарованно спросил Нечай.

И тут же ойкнул от подзатыльника, который ему отвесил Буряй.

- Собирайте дрова, - сказал я. – Побольше. Нужно сжечь эту пакость.

Парни не стали спорить.

Даже раненый Буряй попытался подняться, пока Ждан не прижал его обратно. Нечай таскал хворост мелкими охапками, спотыкаясь и молча всхлипывая. Ждан рубил сухие ветки. Я держал сулицу и смотрел на тело, вдруг эта тварь притворяется, и щас как прыгнет?

Мы сожгли покойника далеко от входа, где ветер тянул дым в сторону оврага. Тащить его туда пришлось мне. Потом я снял одежду, в которой это делал и сжег. Буряй смотрел, как горит чужой тулуп из схрона, и молчал. В другое время он бы пожалел вещь, но сейчас не посмел.

Я обтирался снегом, пока кожа не стала красной. Потом золой. Потом снова снегом. Наконечник сулицы держал в огне так долго, что железо потемнело, а дерево у втулки не стало пахнуть жаром.

— Сожжёшь, — сказал Ждан.

— Лучше подпалить дерево, чем принести мор в мир. Проходили уже…

В схроне нашли другую одежду. Чужую, грубую, пахнущую мышами и старой кожей. Я переоделся, брезгливо понюхал подмышки и поморщился. Тот кто раньше это носил не очень любил баню.

Покойник догорел не сразу. Жирная тьма в его одежде шипела, костяной знак на шее треснул в огне и осыпался серой крошкой. Дым тянуло в сторону оврага. Мы стояли поодаль, пока жар делал своё. Ждан первым нарушил молчание.

— Вот это да.

— Чего “да”, Ждун?

— Да всё. То медведь, то покойник. Дядька, у тебя так каждый день?

— Слава богу, нет, — сказал я. — Через два на третий.

Ждан присвистнул.

— Всё равно интересная жизнь. Куда лучше деревенской.

— Это как посмотреть. Ты сегодня уже умер разок.

— Ой, ну и умер. А чего мне с тобой бояться?

— Медведя. Покойника. Морной язвы. Меня, если начнёшь задавать слишком умные вопросы.

— Поздно. Я же бессмертный. Меня Сварог бережет, а теперь еще и ты есть, если тот не уследит.

Улыбался он широко, но губы у него оставались белыми. Нечай поднял голову.

— Правда?

— Истинная, малой. Мне ещё в детстве на ярмарке нагадали: помру только тогда, когда солнышко погаснет. А оно вечное. Значит, и я пока Сварогу нужен.

Буряй фыркнул.

— Слышали бы это те мужики, от которых я тебя вытаскивал.

Ждан развёл руками.

— Так это Сварог меня через тебя хранил.

— Через меня?

— А через кого ещё? Самому Сварогу каждый раз с неба спускаться неудобно и лениво. Вот он и выбрал что было под рукой.

— Под рукой, значит?

— Толстомясое, но полезное.

Буряй медленно сел ровнее.

— Толстомясое?

— Я же ласково. Не обижайся. Просто ты большой, тебя Сварогу с неба заметить легче.

— Забыл, сколько раз я тебя из колодца вынимал? А у мужиков отбивал?

— Не забыл. Просто ты неверно понимаешь свою роль. То не ты был, то Сварог через тебя меня хранил. Все же просто.