Лошадь насторожила уши. Нечай достал из-за пазухи кусок сухаря. Не протянул сразу. Положил на ладонь и отвернулся немного, как будто ему самому было не очень интересно.

— У тебя тут всё натёрло, — бормотал он. — Кто ж так сбрую оставляет. Дураки. И ты дура, что терпела.

Лошадь сделала шаг. Потом ещё. Мы стояли не двигаясь. Нечай не схватил её, когда она потянулась к сухарю. Дал взять. Потом медленно коснулся шеи. Лошадь вздрогнула, но не ушла.

Через несколько минут он уже расстёгивал ремень у груди, ругая её шёпотом и почти ласково.

— Вот. Видишь? Надо было сразу ко мне идти.

Буряй тихо присвистнул.

— Малой, да ты колдун конский.

— Не колдун я. Просто умею. И люблю их очень…

Я подошёл, когда лошадь уже позволила снять натёршую шкуру сбрую.

— Я её поймать не смог. Буряй не смог. И Ждан не смог. А к тебе она сама пошла.

Нечай поднял глаза.

— И что?

— Значит, теперь она твоя. Владей, парень. Хозяин прежний за ней точно уже не придет.

— Моя?

— Пока справляешься - да. Кормить, чистить, вести, смотреть за ранами. Лошадь — не игрушка, сам знаешь.

— Я знаю… - глаза пацана расширились от радости пополам с недоверием. Он осторожно положил ладонь на лошадиную шею. — Слышала? Моя.

Лошадь фыркнула ему в волосы.

Нечай засмеялся. Тихо, почти испуганно, будто боялся, что смех отнимут вместе с лошадью.

В деревню мы вернулись к полудню. Сначала нас увидели дети, потом женщины. Только потом мужики вышли к дороге, и деревня зашумела.

Медвежья шкура сказала больше любых слов. За ней — пара мешков с самым ценным по мнению крестьян – семенной рожью и пшениецей. Буряй шёл бледный, но живой, и старался не показывать своей раны, хотя иногда все равно морщился. Ждан нёс часть железного хлама, вроде кос и серпов. Нечай вёл лошадь так бережно, будто она была хрустальной.

Деревня поверила моим словам и сразу начала спорить.

— Сначала инструмент считать!

— Шкуру старосте!

— С чего старосте?

— Медведя кто бил?

— Да без чужака они бы все там легли!

— Именные вещи отдельно! Я вон ту косу помню, она Хруня! Хрунь, что два года как пропал, у меня ее взял на время!

— А если хозяев уже нет?

Молчан вышел из толпы, посмотрел на медвежью шкуру, на Буряев бок, на Нечаеву лошадь. Лицо его не изменилось, но глаза стали тяжелее.

— Живы, — сказал он. – Ну и слава богам. А ты, чужой, не соврал стало быть… порешили тех душегубов… ну, туда им и дорога.

Тут из толпы вылез мужик с красным лицом и маленькими злыми глазами. Отчим Нечая, как там его… не помню. Я узнал его по тому, как Нечай сразу сжал повод и отступил на полшага.

— Это ещё что? — спросил мужик.

Нечай прижал лошадь к себе, насколько можно прижать лошадь.

— Моя. Моя лошадь. Я ее Крепуша назвал.

Мужик засмеялся.

— Твоя? Ты сам чей? В моём доме жрёшь, в моём углу спишь, а лошадь твоя?

— Она ко мне пошла. Сама! Значит – моя!

— К тебе пошла, за тобой пошла, к моему двору пошла. Ну-ка, давай сюда!

Он шагнул и схватил повод. Нечай вцепился в него обеими руками.

— Не дам!

Отчим ударил сильно, со всего размаха, но бестолково. Нечай упал в снег. Изо рта у него брызнула кровь. Маленький белый зуб вылетел на утоптанную дорогу и исчез возле чьего-то сапога.

На миг я снова увидел его у пещеры. Голова отдельно. Красная линия по снегу. Я не помнил, как шагнул впереж. Мужик довольно оскалился и повернулся ко мне, наматывая на руку повод и потрясая ушибленным кулаком.

— А ты не лезь, чужа...

Я ударил его туда же, куда он стукнул Нечая. Только, только в отличии от него – правильно. Уж чего-чего, а удар правой у меня поставлен отлично. В челюсть, снизу и сбоку, так, как меня учили, когда надо было сразу свалить человека с ног. Хруст вышел короткий, сухой и до ужаса приятный.

Мужик рухнул и дернул за собой лошадь. Та от страха дернулась и врезала ему копытом в пах.

Кто-то закричал. Я успел наклонился к нему и уже занес руку, намереваясь дать в ухо.

Леонтий оказался рядом.

— Остановись!

— Он ребёнка бил!

— Ты его уже остановил! Хватит! Его еще и Господь наказал!

Мужик скулил в снегу, хватаясь одной рукой за лицо, а второй за пах. Кровь текла между пальцев. Я стоял над ним с поднятой рукой и понимал, что ещё один удар нужен только мне, чтобы сбросить злость. А с мужика и правда, хватит.

Я опустил руку. Нечай сидел в снегу, держался за рот и смотрел на меня так, будто я только что сделал невозможное: как минимум покарал вселенское зло.

— В моей деревне я решаю, кого бить, - сказал Молчан. Голос у него был тихий. Оттого все сразу замолчали и прислушались к старосте.

Я посмотрел на Нечая. Кровь текла у него по подбородку. Лошадь стояла рядом, нервно перебирая ногами, но мальчишка всё ещё держал повод.

— Так это ты решил, что ребенку нужно зуб выбить? Я правильно понял, что не тому челюсть своротил?

— Не зарывайся, чужак! – резко сказал Молчан. – Хватит! Здесь ты поступил верно… Этот… уже совсем мальца зашугал. Еще и на соседских руку поднимать стал. Не ты, так мужики бы его наказали.

Он повернулся к людям и деревенские все вроде как сжались. Не знаю, чем он заслужил свой авторитет, но видно – старосту реально уважали.

— Разошлись! Нечаева лошадь пока остается у Нечая. Кто полезет — со мной говорить будет. Не с чужаком! А этого… пусть заберет кто, а то околеет на снегу. Челюсть ему знахарь вправит, если захочет снова его пьяные бредни слушать.

Люди услышали его и засуетились Мужика утащили и вокруг стало как-то пусто. Только несколько человек остались копаться в железном хламе.

Нечай поднялся. Кровь текла по подбородку. Он не плакал. Только держал повод так крепко, что костяшки побелели.

— Мне тут жизни не дадут, — сказал он.

Никто не ответил. Даже староста лишь тяжело и протяжно вздохнул соглашаясь.

— Я с тобой пойду, дядь. У меня теперь лошадь есть. Я не