сузили дорогу до тесной тропинки, и мы пробирались между ними, переступая промокшими ногами, время от времени проваливаясь в снег по колено: я, мой брат Санто и наша мать Рита.

Она прижимала руку к груди, придерживая шерстяную шаль, пока мы втроем шли, возвращаясь с мессы.

Редкие фонари заставляли наши длинные тени прыгать на снегу.

Вокруг царило молчание, а с неба, будто из порванной перины, сыпались на землю снежинки – крупные, как орехи.

Санто задирал голову, высовывал язык и пытался их ловить.

Придя домой, мы все втроем устроились вокруг плитки.

И одежда, и ноги были у нас насквозь мокрыми.

Взяв из корзины пару поленьев, мама положила их сверху на еще тлеющие угли.

Пламя снова вспыхнуло, появившись как ниоткуда, и комната озарилась теплыми огненными бликами.

Только тогда она сняла с себя шаль и, повесив ее сушиться, достала из стоящего у стола хозяйственного ларя коричневый бумажный кулек.

Затем подозвала нас поближе, сунула руку в пакет и вытащила из него шесть оранжевых мандаринов.

– Это для моих мальчиков, – сказала она, и это было единственное, что она могла нам подарить.

Она положила их на стол, по три штуки перед каждым, и погладила нас по голове.

– С Рождеством.

– Спасибо, мама, – ответили мы хором, глядя на них жадными глазами.

Я взял один мандарин и начал его чистить.

– А вам? – спросил я ее.

– Так поздно ночью мне не хочется есть, – отвечала она.

Оторвав одну дольку, я сунул ее в рот, но жевать не стал.

Я сосал ее потихоньку.

– Что, разве не вкусно? – спросила мама.

– Очень вкусно, но так можно растянуть на подольше, – объяснил я.

И ее губы растянулись в слабой улыбке.

Потом те же самые губы вдруг слегка задрожали, и она тут же прикрыла их рукой.

Тогда я отвел глаза, потому что знал, что, когда человек плачет, он не хочет, чтобы его видели.

– Я рада, – сказала она по прошествии нескольких секунд, еще не до конца справившись с голосом.

Она подошла к столу, собрала разбросанные нами шкурки от мандаринов и положила их на раскаленную поверхность плитки.

Корки съежились, зашипели и наполнили своим ароматом комнату, где мы встречали Рождество.

Затем она направилась к окну, где на подоконнике стоял крошечный рождественский вертеп, сооруженный ею из лоскутков.

Там были ослик и бык, святой Иосиф, Дева Мария и пустая колыбелька.

Она сшила их своими руками.

Открыв буфет, она достала Господа нашего младенца Иисуса и поместила его на предназначенное ему ложе, потом посмотрела на черное небо за окном и вздохнула.

– Вы появились на свет здесь: ты и твой брат. На этой самой кухне. Это было единственное теплое место в доме, – произнесла мама.

Затаив дыхание, мы с Санто слушали.

– Со мной были повитуха Тереза Да Рольт и моя мать.

– А наш папа? – спросил я.

Рита хранила молчание.

Она смотрела сквозь стекло в темноту, где кружились белые хлопья снега.

– Ваш отец должен был уехать. Тогда шла война, и ему пришлось отправиться на фронт, а с фронта он уже не вернулся.

Я опустил глаза.

– В тот вечер мне было страшно. Очень страшно, – продолжала она. – Я даже сама не знаю, чего боялась.

– Может быть, боли. Я лежала на полу, на четырех кое-как сложенных шерстяных одеялах. На рассвете родился Санто. Я ждала только одного малыша, но Тереза сказала, чтобы я снова тужилась. «Там у тебя еще один ребенок». – «Еще один?» – «Давай тужься», – скомандовала она и с силой надавила мне на живот. Вот так появился на свет ты, Онесто. Я взяла вас обоих на руки. И эта боль, которой я так боялась, – я о ней больше не вспоминала. Потому что я смотрела на ваши ручки, на ваши крошечные пальчики, на ножки, которые – все четыре – умещались в одной руке. Вы были настолько прекрасны, что мне не верилось, что это я произвела вас на свет.

– Через несколько месяцев пришла весна, и с наступлением первых теплых дней я часто ходила с вами в Ла́голе. Там из земли бьет источник с серной водой, и это настоящий бальзам для легких. Я привязывала вас к себе куском холстины – одного спереди, другого сзади, – и так мы шли пешком все втроем, вместе. Мы доходили до станции Кала́льцо и там углублялись в прохладную тень леса. В один из таких раз в деревне была ярмарка скота, где собралось много бродячих торговцев из Эрто, из Лонгароне и из городов на равнине, которые продавали поделки из дерева, рукодельные туфли и разные ткани – все то, чего у людей здесь наверху обычно не было.

– Когда мы пришли к источнику, я постелила на землю покрывало, и мы устроились на нем: играли и просто лежали, любуясь небом. Неподалеку от нас расположилась пара – молодой человек с девушкой, которые болтали, сидя в обнимку на берегу крохотного озера. Кроме нас и них, больше там никого не было. Я помню, что на ней был темно-фиолетовый платок, а он сидел босиком, положив ногу на ногу. Вы с Санто пытались схватить тень от листьев, скакавшую по покрывалу. Бабушка сшила вам две одинаковые распашонки – белого цвета с вышитыми синей ниткой на рукавах именами: «Онесто» и «Санто».

После долгой ходьбы мне нужно было на минутку отойти в лес, и поэтому я спросила у этих молодых людей, не могут ли они за вами присмотреть, сказав, что я отойду и тут же вернусь. Девушка улыбнулась, поднялась с места и села рядом с вами. Тогда как молодой человек остался там же, где и был. Только помахал в воздухе рукой. Углубившись в лес, я шла, пока не увидела огромный, покрытый мхом валун, за который можно было спрятаться, и, зайдя за него, я наконец присела на корточки. Сразу же после этого я пошла обратно к вам. Когда я вернулась, я увидела тот же берег озерца неподалеку и наше покрывало, расстеленное на земле, но девушки больше не было, как не было и ее молодого человека.

Внутри у меня все сжалось от ужаса, потому что есть вещи, которые мама чувствует сердцем прежде, чем их увидеть. Я подхватила подол, подняла его повыше, чтобы он не мешал мне идти, и поспешила на ваши поиски. Миновав деревья, в тени которых мы перед этим сидели, я выскочила на берег озера и нашла там одного Санто. Он рыдал так горько и безутешно, будто ему оторвали руку: он плакал, потому что потерял тебя.

Встав на