class="p1">Он видел, как пропадают его овощи, и чувствовал, что злость внутри него растет, как температура у больного простудой.

Как-то утром Санто появился у знакомой деревянной калитки знакомого огорода и увидел, что к одной из штакетин искусно прицеплен лист бумаги, на котором красовалось несколько слов, написанных вкривь и вкось корявым почерком.

Вот что там говорилось:

«На этом огороде есть один отравленный кочан».

Санто прочел эту короткую фразу и посмотрел на ровные одинаковые капустные ряды за забором.

Поначалу он было думал все равно стащить штучку, потому что, уж конечно, эта история с отравленным кочаном была выдумкой, но потом он также подумал, что, имея дело с жителями гор, ни в чем нельзя быть уверенным.

Так что он вернулся назад – весьма огорченный и с пустыми руками.

Все это он рассказал мне вечером, лежа в постели.

Мы с Санто спали вместе, деля один матрас, на котором мы с трудом умещались.

Я ложился головой рядом с его ногами: так нам было чуточку просторнее и, надо признаться, еще и чуточку теплее.

Перед тем как заснуть, мы с ним болтали. Рассказывали друг другу то, что с нами происходило, пока мы были разлучены.

Мы испытывали настоятельную потребность быть одинаковыми даже в мыслях, в то время как наши тела росли неотличимыми друг от друга благодаря взаимным советам.

Эта история с отравленным кочаном засела у меня в мозгу, как древесный жучок в старой мебели, и вгрызалась в него всю ночь, так что на следующее утро я проснулся, воодушевленный готовой идеей.

– Мы ему покажем, этому Фульвио, – выпалил я, едва открыв глаза.

– В каком смысле?

– Сейчас увидишь.

От ночных заморозков луг у нашего дома покрывался инеем, и по утрам трава была белой и обледеневшей.

Стебли, не колышимые на рассвете, ждали прикосновения солнца, под лучами которого они начинали сверкать и освобождались от ледяного дыхания горной осени.

Все еще оставаясь под одеялом, я натянул теплые носки, затем штаны, подтяжки, свитер и после этого встал.

– Пошли, – сказал я Санто.

Мы спустились на кухню. Наша мать уже была занята работой.

Она сидела на своем карегоне[8], придвинутом вплотную к окну, чтобы не упустить первые проблески утреннего света, и притачивала подметку к войлочной туфле.

Воткнув иглу в толстый войлок, она проталкивала ее насквозь, помогая себе медным наперстком.

Мама шила внимательно и аккуратно, стежок за стежком, следя, чтобы шов был плотным.

Она притачивала подметки, а затем обменивала войлочные туфли на мясо, или на муку, или на соль, ведь с тех пор, как в доме появился я, одним голодным ртом стало больше.

– Доброе утро, дети. – Она ласково улыбнулась.

В доме было шаром покати, но она никогда не унывала.

Поднявшись с места, она открыла окно и достала выставленную на холод бутылку с молоком Бруно.

Отлив немного в кастрюльку, она зажгла плитку и поставила на нее молоко, а затем отрезала пару ломтей хлеба и положила их на стол.

Мама была молодой и красивой и одевалась всегда в черное.

Волосы она гладко зачесывала и прятала под темной косынкой, носила длинные юбки, грубые чулки, свитер, и почти всегда на ней был фартук.

Когда нам случалось сопровождать ее на рынок, на нее были устремлены взгляды всех окружающих.

Мужчины присвистывали и вполголоса отпускали комплименты – мы чувствовали их тяжелые взгляды.

Мама шла прямо, высоко подняв голову и не обращая на них внимания.

Она держала нас за руки и говорила нам:

– Не нужен мне никакой муж. У меня уже есть двое взрослых и сильных мужчин.

И мы, слыша ее слова, раздувались от гордости.

В тот день она приготовила нам завтрак и потом смотрела, как мы идем в школу – одинаково одетые, у каждого под мышкой азбука, тетрадка и деревянный пенал, стянутые вместе пеньковой веревкой.

В классе я уселся за свою парту.

Когда вошла учительница Аньезе, мы все поднялись с места.

– Здравствуйте, – сказали мы хором.

Она сразу же взяла мел, повернулась к доске и начала писать.

Я вставил чернильницу в отверстие на краю парты, открыл тетрадь ровно посередине, обмакнул перо в чернила и притворился, будто переписываю слова с доски, хотя на самом деле писал свои собственные.

– Что ты делаешь? – спросил Санто, сидевший прямо за мной.

– Потом увидишь.

Закончив писать, я вырвал лист из тетради и сунул его себе в карман.

– Что ты там написал? – не унимался мой брат, с любопытством вытянувшись в мою сторону.

– Потом увидишь, – уже собирался снова ответить я, когда учительница со строгим выражением лица направилась прямо к нему.

– Похоже, ты не слишком-то оправдываешь свое имя, Санто[9], – сказала она ему.

Развернувшись, она пошла к доске, сдвинула ее в сторону и достала из-за нее ореховый прут.

– Что нужно делать, когда учитель объясняет? – спросила она.

– Молчать, – отвечал мой брат, не глядя на нее.

– А ты молчал?

Он сидел, замерев.

Тогда Аньезе снова подошла к нему, замахнулась прутом, и Санто, который, как и каждый из нас, знал, что он должен сделать, покорно положил руки на парту.

Одну рядом с другой, ладонями вверх.

Ореховый прут просвистел в воздухе и с силой ударил по коже.

– Ай… – в один голос выдохнули все наши одноклассники.

Санто молчал. Я смотрел на него и видел, как на глазах у него закипают слезы.

Проведя экзекуцию, учительница как ни в чем ни бывало отложила прут в сторону и продолжила объяснение.

А весь класс погрузился в могильное молчание.

Раньше воспитание было именно таким: если ты не ходил по струнке, из школы ты возвращался домой с руками, распухшими хуже, чем бурдюки волынок.

Днем мы с братом во весь дух пустились бежать по тропинке, ведущей в Дамос, уже забыв об утреннем наказании.

Добравшись до места, мы спрятались за елью, росшей неподалеку от огорода Фульвио.

И оставались там порядочно времени, чтобы посмотреть, есть ли кто-нибудь дома.

В доме не было слышно ни души.

– Жди меня здесь, – сказал я и вышел из нашего укрытия.

Я направился к штакетине, на которой был вывешен листок с предупреждением, и прямо под ним прикрепил свой собственный.

Затем побежал назад и снова спрятался, затаившись на манер бекаса[10].

Ждать нам пришлось недолго: вскоре мы увидели, как возвращается Фульвио со своими двумя детьми.

Все втроем они шли по дорожке из гравия, ведущей к дому.

Ребята вошли в дом первыми, тогда как от него не укрылось кое-что новенькое на заборе у