мучились над тем же.

Егор впервые за весь разговор слабо улыбнулся по-настоящему.

— И что делать?

— Для начала — не спешить.

— Это я уже понял.

— Нет, — покачал головой Бельский. — Пока ещё не до конца. Молодые люди обыкновенно путают терпение с бездействием. Или, напротив, с мученичеством. Ни то, ни другое не годится.

Он сцепил пальцы в замок.

— Не надо торопить её на откровенность. Не надо требовать, чтобы она немедленно всё назвала, определила, объяснила. Всё, что она посчитает нужным сказать, вы узнаете. А чего открывать не захочет — не выпытаете.

— Это я и сам…

— Нет, юнга, — усмехнулся Бельский. — Если бы «и сам», мы бы с вами сейчас не беседовали.

Егор виновато уронил взгляд в стол.

— Простите, — буркнул он. — Вам, конечно, виднее.

— Я не зеркало, чтобы виднее, — продолжил Бельский. — Я как… — он замялся, — как видео в инфракрасном диапазоне.

Егор удивлённо поднял взгляд. Бельский улыбался.

— Вижу то же самое, что и вы, молодой человек, только больше внутрь, чем снаружи. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что замечаю, чего вы не можете. А плохо — потому что моя картинка не из жизни, а как будто нарисована. Понимаете?

— По-моему, да.

— Прекрасно, — кивнул Бельский. — Тогда поймите ещё кое-что. Не надо соревноваться с прошлым чужого человека — особенно с мёртвым. Тут вы заведомо проиграете, даже если одержите видимую победу.

Егор слушал, не моргая.

— А что надо? — спросил он.

— Быть рядом так, чтобы от вас не хотелось защищаться.

Тишина на кухне после этих слов сделалась почти физической.

— Это как? — спросил Егор после паузы.

Бельский чуть пожал плечами.

— По-разному. Иногда — не спрашивать. Иногда — спросить, но один раз. Иногда — прийти. Иногда — уйти вовремя. Иногда — выдержать молчание и не счесть его отказом. Иногда — услышать ответ, который вам не нравится, и принять его, не начать спорить, как с приговором.

Он помолчал.

— Любовь, юнга, — это не только приближение. Это ещё и умение не вторгаться дальше черты. И каждый рисует её на расстоянии от себя по своему разумению.

Егор опустил глаза.

— Понятно.

— Нет, — мягко поправил Бельский. — Пока только слышно. Понятно вам станет позже, когда несколько раз ошибётесь и, если Бог даст, сумеете эти ошибки не превратить в катастрофу.

Юноша коротко хмыкнул.

— Утешили.

— Чем мог.

Они помолчали ещё.

Потом Егор спросил — уже совсем тихо:

— А если я всё-таки окажусь для неё… слишком молодым?

Бельский посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

— Молодость, — сказал он наконец, — порок, который проходит сам. Если человек не глуп и не ленив душой — быстро. Гораздо хуже другое: когда мужчина и в сорок, и в пятьдесят лет всё ещё полагает свою молодость достоинством, и тем самым показывает себя глупцом. Вы же, по счастью, видите себя и свой возраст критически. Стало быть, шансы у вас есть.

Егор усмехнулся — устало, но с облегчением.

— Уже почти комплимент.

— Не обольщайтесь свыше разумного, юнга.

Они снова замолчали. Потом Бельский, глянув на пустую чашку юноши, поднялся.

— Ещё чаю?

— Да, если можно.

Пока чайник грелся заново, Егор уже заметно выровнялся фигурой. Плечи опустились, лицо перестало быть таким строгим. Он по-прежнему не выглядел радостным — но и потерянным уже не был. Это Бельскому тоже понравилось.

Когда он снова поставил чашки на стол, Егор вдруг сказал:

— Спасибо, Александр Платонович.

— Пока не за что. — Бельский сел напротив. — Благодарить будете, когда убедитесь, что я не наговорил вам чепухи.

— Нет. Всё равно спасибо.

Бельский хотел было отмахнуться, но не стал. Только кивнул.

Егор посидел ещё немного, потом взглянул на часы и вздохнул.

— Мне, наверное, пора.

— К ней? — спросил Бельский.

Юноша чуть покраснел, но честно ответил:

— Может быть.

— Тогда тем более не смею удерживать.

Они поднялись из-за стола. В прихожей Егор надел куртку, закинул рюкзак на плечо и уже у двери задержался.

— Александр Платонович?

— Да?

— А вы… когда-нибудь боялись, что не вытянете?

Бельский посмотрел на него очень спокойно.

— Постоянно, — ответил он. — Просто с возрастом учишься не принимать этот страх за приказ к отступлению.

Егор кивнул. На этот раз — медленно, всерьёз.

— Понял.

— Ну вот и славно. Ступайте, юнга.

Он проводил его до двери, дождался, пока шаги стихнут на лифтовой площадке, и только потом вернулся в квартиру.

На кухне всё ещё стоял запах чая и овсянки. За окном всё так же лежала Москва — огромная, чужая, но уже понемногу своя.

Бельский убрал со стола, поставил посуду в раковину и подумал, что молодость, должно быть, не так уж изменилась за двести лет. Она всё так же ищет не только любви, но и формы, в которой любовь можно нести, не расплескав.

И это обнадёживало.

2

Позвонили ему ближе к вечеру.

Бельский как раз дочитывал главу из «Белой гвардии», сидя в кресле у окна. После визита Егора на душе стало спокойнее, но не пусто: разговор оставил приятный осадок — быть полезным не только дедукцией и профессией, но и просто по-человечески.

Телефон, лежавший на подоконнике, завибрировал и засветился именем Храпова.

Бельский взял трубку.

— Здравствуйте, Игнат Андреевич.

— Добрый вечер, Александр Платонович. Вы дома?

— Так точно.

— Отлично. Тогда собирайтесь. Через сорок минут за вами заедут.

— Позвольте поинтересоваться, куда именно?

На том конце коротко помолчали.

— За город. Ничего служебного, можно сказать, дружеский ужин.

— Дружеский?

— Ну, почти. — В голосе подполковника послышалась усмешка. — Будет Корецкая. Я. И ещё один человек, с которым вам полезно познакомиться.

— Это приказ?

— Нет. — Храпов чуть помедлил. — Но я бы на вашем месте не отказывался.

Бельский уже и сам понял, что не откажется.

— В таком случае буду готов.

— Вот и славно. Одежда — приличная, но без мундира. — Храпов хмыкнул. — Хотя его у вас всё равно пока нет. До встречи.

Связь прервалась.

Бельский ещё несколько секунд держал телефон в руке, глядя на погасший экран. Дружеский ужин. За городом. С Корецкой, Храповым и неким третьим лицом, с которым полезно познакомиться. Всё это вместе настолько не походило на «дружеский ужин», что выглядело почти комично.

— Смотрины, — произнёс он вслух и сам удивился точности пришедшего слова.

Он встал, подошёл к шкафу и некоторое время перебирал немногочисленную ещё одежду. Оделся в итоге строго: тёмные брюки, белая рубашка, серый пиджак, который сидел на нём, пожалуй, даже лучше, чем китель. Решил обойтись без галстука. Не то чтобы не умел — умел, хотя здешние способы завязывать были для него всё ещё в новинку, — но интуиция подсказала, что на сей вечер чрезмерная