обрадовался, буквально расцвёл. Особенно его привлекла корзинка в руках Моти.

— Вот это я понимаю, гости! — воскликнул он, отложив газету. — С пустыми руками ко мне нынче редко кто приходит и правильно делает.

— Доктор велел тебе не переедать, — строго заметил Пётр.

— Доктор много чего велел, — парировал старый Громов. — Но доктор не знает пирогов Матрёны Ильиничны!

Мотя зарделась от удовольствия и принялась доставать из корзинки свёртки.

Мы тепло пообщались, послушали забавные истории из практики Громова-старшего. Он рассказывал так, что даже Пётр Ильич пару раз не выдержал и улыбнулся. Между ними всё ещё оставалось напряжение, которое я ощущала физически, но, и я была уверена в этом, всё это временно, и они рано или поздно найдут дорогу друг к другу.

Через час, пожелав Илье Петровичу скорейшего выздоровления, мы поехали к Михаилу Оболенскому. Частная лечебница встретила нас тишиной. Дежурная сестра узнала меня и проводила наверх.

Михаил Константинович сидел в кресле у окна и читал какую-то книгу. На подоконнике стояла ветка ели в узкой стеклянной вазе. Сам Оболенский выглядел куда лучше, чем в прошлый раз: отёк на лице спал и глаз открылся, хотя синяки ещё цвели страшными жёлто-багровыми пятнами.

При нашем появлении он отложил книгу и медленно встал.

— Саша?

— Сидите, дядя, — улыбнулась я, подходя к нему. — С Рождеством!

— И тебя, Сашенька! — обрадовался он. Я наклонилась и поцеловала его в щёку.

Михаил Константинович поприветствовал Громова-младшего и Мотю. Няня тут же поставила на стол корзинку.

— А там что? — заинтригованно потянул носом воздух мужчина.

— Гостинцы, — улыбнулась я.

— Вот за это отдельное спасибо! — оживился Михаил. — Здесь, конечно, кормят прилично, но оно без души, что ли… Аж тоска берёт.

Мотя тут же принялась доставать свёртки: пирожки, кусок гуся, ватрушки, пряники, маленькую баночку хрена и хлеб, заботливо завёрнутый в салфетку. Михаил Константинович смотрел на это с таким выражением, будто ему не еду принесли, а свободу в чистом виде.

— Матрёна Ильинична, тут больше, чем я просила, — улыбнулась я, — вы так перекормите пациента!

— Не перекормлю, напротив, подкреплю!

Оболенский громко рассмеялся, но тут же схватился за бок.

— Ох, не смешите, ради Бога! Рёбра всё ещё мало, что мне дозволяют, и смех в том числе, — забавно фыркая, заметил он.

Я села на стул. Мотя устроилась у окна, предварительно разложив еду так, чтобы Михаилу было удобно дотянуться. Пётр Ильич замер чуть в стороне.

— Дядя, — решила я сразу перейти к делу, — Прокофия нашли.

Мужчина тут же весь подобрался, взятый в руку пирожок положил назад в салфетку и сосредоточенно на меня посмотрел.

— Не томи, Саша, говори как есть. Жив?

— Жив. Мои люди добрались до Бологого и нашли его в железнодорожной больнице при станции. Прокофий провёл ночь на морозе, сами понимаете, такое бесследно не проходит…

— Господи… — Михаил сжал подлокотники.

— Его левая нога пострадала. Два пальца пришлось отрезать.

— Ироды… — зло прошипел он на тех, кто сотворил подобное с его человеком.

— Прокофий поправится, дядя Миша, в целом его жизни ничего не угрожает… Я оставила своего человека рядом с ним, так что он под приглядом, а после, как позволят врачи, его доставят в Петербург, — добавила я, поднимаясь со стула.

— Спасибо, Саша.

— Не за что. Выздоравливайте и ни о чём не волнуйтесь.

* * *

Пётр довёз нас на своих санях до дома на Тринадцатой и, проводив меня до дверей, сказал:

— Александра Николаевна, послезавтра опись. Помните?

— Да, конечно, — кивнула я.

— В девять утра я заеду за вами с приставом. Будьте готовы. И ещё, — помолчал немного. — Спасибо вам за сегодня. Матушке одной скучно, вы скрасили ей день.

— Она у вас замечательная. Здоровья ей и всей вашей семье, — пожелала я.

— Спасибо, — мягко улыбнулся мужчина, такой улыбки прежде я у него не замечала. Она вдруг сделала его на много лет моложе и ранимее. Он беспокоился о больной матери столь искренне, что у меня вдруг сжалось сердце…

Глава 5

— Пётр Ильич, пока мы едем до Литейного, я хотела кое-что с вами обсудить.

— Слушаю.

— Вы недавно сказали, что отныне мне нет необходимости прятаться. Но Горчаков ведь никуда не исчез.

— Именно поэтому прятаться больше нельзя.

— Не понимаю, — я обескураженно покачала головой.

Адвокат откинулся на спинку сиденья, сцепил пальцы в замок на колене.

— Князь должен понять, что вы не боитесь. И что у юной наследницы Оболенской есть зубы. Я сказал, что прятаться нельзя, но вот беречься дальше всё так же необходимо. Последние дни я думал, как совместить одно с другим.

— И как же?

Он не спешил с ответом. Молча посмотрел в окно, на проплывающие серые здания.

— Вы наймёте ещё охранников, человек десять будет вполне достаточно и, разумеется, все не вокруг вас разом, а посменно: выезды, слежение за хвостом и ночная охрана. Я уже поговорил с Орловым, есть у него свободные на пару месяцев люди. Маршруты всегда будете строить разные. Неизвестных людей к вам не пустят. Писем от незнакомых отправителей сами вы вскрывать не будете, это касается и посылок, и букетов.

— Букетов? — не сдержала улыбки я.

— Александра Николаевна, вы молодая, красивая и богатая наследница, — всё так же серьёзно продолжал Громов, — естественно, мужчин, желающих завладеть вашим вниманием, будет предостаточно.

— А я и забыла, что богата…

«И что столь юна», — добавила мысленно. Возразить тут было нечего, поэтому просто кивнула, соглашаясь с Петром. Действительно, охотников с матримониальными целями мне хватит за глаза.

— Несколько дней поживёте на Тринадцатой, пока мои люди проверят ваш дом на Литейном. Ещё в пятницу, как мы с вами и договаривались, я отправил человека в Покровское, чтобы смотрел за конюшнями, амбарами и господским домом.

— Да, мне бы не хотелось попасть на пепелище, — кивнула я, задумчиво глядя в окно. — Пожар — самый дешёвый способ навредить мне… — и, посмотрев на своего адвоката, уточнила: — Есть ещё что-то, не так ли?

— Журналисты. Они теперь не отстанут. Дело громкое, в зале суда сидели представители из крупных газет, а Голубев на прениях наговорил столько, что писать они будут долго