Сверху послышались шаги. Пётр Ильич поднял голову. По лестнице спускалась молодая беременная женщина в сером домашнем платье. На плечах у неё была накинута тёплая шаль. Лицо узкое, глаза большие, тёмные, полные тревоги.

Софья Аркадьевна Горчакова остановилась на середине лестницы и спросила, глядя на незваных гостей:

— Что случилось?

Пётр Ильич снял шапку, коротко поклонился:

— Княгиня. Прошу простить за поздний визит. Я Пётр Ильич Громов, поверенный графини Оболенской. Пристав Кобылин производит обыск по делу о хищении имущества. Где Алексей Дмитриевич?

Она ещё раз внимательно посмотрела на городовых, потом на управляющего.

— Он в Москве, должен вернуться завтра утром.

— Понимаю. Вы можете присутствовать при обыске или удалиться в свои покои.

— Право слово, я не понимаю, о каком имуществе вы ведёте речь? Мы ничего и ни у кого не брали и уж тем более не крали.

— Повторюсь, речь идёт о вещах графини Александры Николаевны Оболенской. Часть их по показаниям свидетелей была доставлена в этот дом вчера ночью.

Софья сделала ещё шаг вниз, но вдруг резко остановилась, побледнев ещё сильнее.

— Алексей Дмитриевич не мог что-то украсть, мой муж — благородный человек…

Семён Афанасьевич дослушивать её не стал и, повернувшись к своим людям, коротко приказал:

— Начнём с пристройки.

Княгиня ничего возразить не успела, но всё же спустилась на первый этаж и села на стул у окна, гордо выпрямив спину и замерев в тревожном ожидании.

Управляющий неохотно выдал ключи и проследовал за приставом на задний двор.

Отворив двери, Кобылин вошёл первым, за ним Громов, письмоводитель и понятые. Вдоль стены стояли два больших ящика и несколько поменьше. Рядом с ними три полотняных свёртка, поставленные вертикально. Длинный рулон в синем сукне лежал на козлах. На маленьком столике у окна стояли бронзовые часы с двумя пастушками.

— Начинайте опись, — повернулся к своему письмоводителю Пётр Ильич. — Сверяем с сегодняшним протоколом.

Алексей Митрофанович устроил папку на крышке ящика, достал чернильницу, перо и ножик для подчисток.

Громов-младший развязал первый свёрток.

Из полотна вышел большой портрет в золочёной раме: молодая женщина в голубом платье смотрела в сторону, будто на того, кто вошёл в комнату.

— Графиня Наталья Михайловна Оболенская, — произнёс он. — Портрет работы Маковского. Изымаем.

Перо Алексея Митрофановича заскрипело по бумаге.

Следом пошли два портрета Николая Александровича в форме инженера путей сообщения. Потом книги: Соловьёв, кожаные переплёты с золотым тиснением; первые тома Брокгауза и Ефрона. В одном ящике обнаружились парадные кувшины, две супницы и соусница гарднеровского сервиза. В углу, под простынёй, стояла большая синяя ваза на медных лапах.

Серебра и основной части фарфора здесь не оказалось, как и большого ковра, упомянутого Матрёной Ильиничной.

Пётр Ильич повернулся к Лушкову, который всё это время стоял у двери пристройки, опустив руки вдоль тела.

— Анисим Поликарпович, когда эти вещи прибыли сюда?

Управляющий долго молчал, потом поднял голову, и Пётр Ильич увидел в его глазах не страх перед представителями власти, как ожидалось, а другое — верность старого слуги своему хозяину.

— Часть в пятницу вечером, остальное минувшей ночью.

— По чьему распоряжению?

— По моему собственному, ваше благородие.

— Поясните.

— Я воспользовался отсутствием его сиятельства. Алексей Дмитриевич надолго уехал по делам, я знал, что в доме на Литейном осталось имущество без надзора. Решил, что часть удастся выгодно продать, и вырученное обратить себе. Грузчиков нанял сам. Подводы тоже. Распоряжения отдавал от имени его сиятельства, чтобы прислуга не сопротивлялась. Алексей Дмитриевич об этом не знал и не знает.

— Вы понимаете, что говорите, Анисим Поликарпович?

— Понимаю, ваше благородие.

— На каторгу пойдёте.

— Знаю.

Кобылин и Громов быстро переглянулись.

— Алексей Митрофанович, — с нажимом обратился к письмоводителю Пётр Ильич, при этом пристально глядя в глаза Лушкову, — отдельным протоколом запишите всё дословно.

Письмоводитель кивнул и сменил лист. Пётр Ильич отошёл к маленькому окну. За стеклом сыпал рыхлый снег. Все присутствующие прекрасно понимали, что происходит: старик сделал свой выбор, и любые его, Громова, попытки этот выбор переломить ничего не дадут. Без письменных доказательств обратного слово управляющего против слова князя — пустой звук.

Буквально через десять минут во двор ворвался Андрей Алексеевич собственной возмущённой персоной.

— Что здесь происходит⁈ — крикнул он от дверей.

Репортёры у ограды вытянули шеи.

Пётр Ильич повернулся к Горчакову-младшему:

— Добрый вечер, Андрей Алексеевич. Производится обыск по заявлению о хищении имущества вашей кузины, графини Оболенской. Прошу вас пройти и осмотреть найденные вещи.

— Моей кузины? — Андрей неприятно осклабился. — С каких пор вы называете её моей кузиной? Она самозванка, суд ошибся. Та Александра и нынешняя — два разных человека. Уж поверьте, моя кузина была тихой и нежной юной особой. Эта же… — он смолк на секунду, подбирая подходящие слова, — эта же опасная сумасшедшая!

— Что бы вы там ни говорили, суд признал её истинной Александрой Николаевной Оболенской, — небрежно пожал плечами поверенный. — А согласны вы с этим или нет — ваши личные проблемы.

Андрей, дёрнув щекой и злобно хмыкнув, прошёл в пристройку. Увидел открытый портрет Натальи Михайловны, прислонённый к стене, и остановился. Лицо его пошло алыми пятнами, он явно не ожидал увидеть здесь нечто подобное.

— Это тёткин портрет. Но что он здесь делает?

— Подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Остальные вещи вам знакомы?

— Да. Это из дома Оболенских, — вдруг легко признался Андрей. — А вообще, я хочу заявить при свидетелях, что ничего не ведал о действиях отца или его управляющего. С весны живу отдельно. С делами дома на Фонтанном не знаком… Хотя, есть у меня предположение, что тут нет вины отца, всё это дело рук Анисима Поликарповича, — и обернулся к вмиг побледневшему управляющему. — Я не раз говорил отцу, что этому человеку нельзя доверять.

Лушков на этих словах отчётливо вздрогнул, но… возражать не стал, лишь низко опустил голову.

— Я готов содействовать следствию, — повернулся Андрей к Кобылину. — И скорблю о том, что имя Горчаковых оказалось связано с такой историей.

Фраза была приготовлена заранее. Даже «скорблю» он произнёс с нужной паузой. Пётр Ильич едва сдержал усмешку.

Через полчаса, когда был осмотрен ещё и особняк, отправились к Варшавской дороге.

Сани шли по Загородному проспекту к Обводному каналу. Мороз крепчал, от лошадей валил пар. На фабричных трубах дрожал серый дым. Вдоль канала тянулись закопчённые