Мой отец? Это была совсем другая история.

Отношение этого ублюдка было выжжено в моей ДНК. Его холодность, отсутствие милосердия — это просачивалось в меня, как яд. Я увидел ту же самую пустоту в себе, и это напугало меня до чертиков, больше, чем я бы признался.

Его холодное и неумолимое поведение было тем, что я знал слишком хорошо, тем самым поведением, которое всегда оставляло мою мать с заплаканными щеками и дрожащим голосом, заставляя меня вздрагивать и избегать зрительного контакта всякий раз, когда этот засранец находился в комнате.

Я знал, каким меня видят люди. Знал, что могу использовать это дерьмо, когда мне нужно. Высокий, мускулистый, грубый по натуре — цыпочки всегда на это клюют. Эта ничем не отличалась. Ее взгляд продолжал скользить по моему телу, задерживаясь на прессе, как будто она ничего не могла с собой поделать. Она пыталась держаться профессионально, но я заметил слабый румянец, вспыхнувший на ее щеках.

Она на секунду замолчала, глядя на меня своими большими карими глазами. Я мог сказать, что она испытывала искушение, но пыталась сохранять хладнокровие.

— Не думаю, что это хорошая идея, мистер... — она замолчала, очевидно, не вспомнив моего имени.

— Плутовка, милая, — спокойно ответил я. — И я думаю, ты знаешь, что это чертовски хорошая идея.

— Мне действительно не следовало этого делать, — сказала она нерешительно, но не совсем твердо собираясь сказать «нет».

Мне потребовалось все, что у меня было, чтобы продолжать это жалкое представление. Я заставил себя выглядеть слабым, беспомощным, как потерявшийся щенок. Чертовски нелепо.

— Пожалуйста... — произнес я, стараясь, чтобы в голосе звучало отчаяние.

— Сэр, я не могу пойти против предписаний врача... — сказала она, и на ее лице промелькнуло смущение.

— Давай, любимая. Я не целую и не рассказываю, — сказал я, подмигнув так слащаво, что меня чуть не стошнило.

Это сделало свое дело. Ее щеки вспыхнули ярким румянцем, а глаза метались между мной и этими проклятыми оковами. Я ждал, мое сердце колотилось в груди, пока она обдумывала это. Наконец, через несколько секунд, она сдалась, как я и предполагал.

— Хорошо, — подчинилась она, потянувшись к ремням, которые удерживали меня привязанным к кровати. — Но, пожалуйста, будьте осторожны и не переусердствуйте.

Наконец-то, блядь.

Я одарил ее дьявольской усмешкой, когда она застенчиво улыбнулась, проводя рукой по своим каштановым волосам, как будто пыталась изобразить застенчивость.

— Спасибо за помощь, любимая. Я буду вести себя наилучшим образом, — солгал я сквозь зубы, выдыхая, сам не осознавая, что задержал дыхание.

Я никогда не был одним из этих жалких порядочных ублюдков, ни по каким моральным стандартам. Я натворил по-настоящему дерьмовых дел, и я никогда не почувствую ни капли раскаяния или сожаления ни о чем из этого.

Если Бог действительно существовал, то я заслуживал ничего иного, как вечного проклятия в огненных ямах Ада.

Глава 5

_______________________

— Отче наш, Сущий на небесах,

Да святится Имя Твое.

Да приидет Царствие Твое.

Да будет воля Твоя,

на земле, как и на Небесах...

Я моргнул и заставил себя открыть глаза, яркий свет больничной палаты ударил в глаза.

— Опять эта чушь? — пробормотал я.

Этот идиот извергал одно и то же дерьмо все гребаное утро.

Я бросил на солдата презрительный взгляд, мои слова пронзили его, как нож, его глаза наполнились слезами, когда он изо всех сил пытался сдержать свою боль. У меня не осталось терпения выслушивать это дерьмо, я определенно не в настроении выслушивать его бред.

— Если твой Бог такой любящий и милосердный, тогда какого черта ты застрял на больничной койке?

Он вздрогнул, как будто я дал ему пощечину, и даже не смог посмотреть мне в глаза.

— Потому что такова воля Божья, — тихо ответил он.

Я отвернулся от него, с трудом сдерживая отвращение.

— Твой Бог подвел тебя.

Чувак сжался, как будто пытался исчезнуть. Он сделал прерывистый вдох, голос был едва слышен, когда он, наконец, ответил:

— Он не подвел меня. Верить в Бога — значит принимать Его суд, несмотря ни на что.

Я нахмурился, его патетические слова только сильнее разозлили меня.

— Вера — это не что иное, как слепое повиновение. Где справедливость в том, что ваш Бог позволяет вам страдать? — Я ответил коротко.

— Пути Бога неисповедимы, — прошептал он, словно читал по карточке Hallmark.

— Или ему просто нравится смотреть, как мы страдаем? — Холодно спросил я. — В какую извращенную игру он, должно быть, играет.

Глаза солдата наполнились слезами, готовыми пролиться. Его голос дрожал, как осиновый лист, когда он пытался пробиться сквозь толпу.

— Смертные должны искать справедливости. У моего Господа есть план, и мы должны верить в него.

Я недоверчиво уставился на него. Его слова были полной чушью, и он это знал.

— Планы не предполагают страданий, — раздраженно отрезал я. — Все, что сделала твоя вера, — это позволила тебе быть пассивным наблюдателем своего собственного несчастья.

Мои слова тяжело повисли в воздухе, как ядовитая змея, готовая ударить.

И я не мог быть правее.

Я покачал головой, сытый по горло, отворачиваясь от него. Но именно тогда все пошло наперекосяк. Его тело начало трястись, руки замахали, как будто у него был чертов припадок. Кардиомонитор рядом с его кроватью сошел с ума, заревев, как гребаная пожарная сигнализация.

Хаос взорвался, когда персонал ворвался внутрь, стуча ногами по холодному стерильному полу. Сигналы тревоги, неистовые голоса — все это место напоминало чертов сумасшедший дом.

Я наблюдал, как он дергался, как марионетка на ниточках, как дергались конечности, пока врачи пытались оттащить его от края пропасти. Это было просто еще одним доказательством того, что я всегда знал — нет милосердного Бога, наблюдающего за нами, нет ангела-хранителя, пришедшего спасти наши жалкие задницы из этой адской дыры. Мы сами по себе в этом долбаном мире.