выбрасывали, так как переснаряжать их было настоящим мучением. Ну, за деньги можно было и помучаться, в особенности если мучились мальчишки вроде меня…

Но мне как раз мучиться не хотелось, и я за обедом предложил Макару Савельевичу сделать гидравлический выдавливатель капсюлей: слышал когда-то о таком. Правда, я не очень представлял, как он будет работать, но хозяин понял, о чем я говорю, и задал лишь один вопрос: а не разорвет ли такой выдавливатель саму гильзу, ведь при выстреле давление пороха, довольно все же большое, капсюль-то не выбивает. Я ответил, что если гильзу при этом вставить в ствол или другую подходящую железяку, то все будет нормально — и на этом обсуждение моей идеи и закончилось. А я после обеда снова занялся обклеиванием шпигелей…

А во вторник у нас был «плановый выходной»: Макар Савельевич уже вечером в понедельник уехал в Петербург. Потому что порох бездымный, для охотничьих ружей пригодный, делался на Шлиссельбургском заводе, и там его можно было приобрести раза в два дешевле, чем в любом оружейном магазине в Москве. А так как вскоре должен был начаться охотничий сезон…

Не скоро он должен был начаться, но тут имелась одна исключительно «узкоспециализированная тонкость»: в поездах вообще-то порох возить в больших количествах не разрешалось. Но личный багаж пассажиров никто не досматривал, и Макар Савельевич во втором классе просто ездил с двумя большими чемоданами и за поездку привозил этого пороха почти по пуду. А пуд пороха — это, между прочим, достаточно для снаряжения тысяч так двадцати патронов, но за осень мастерская втрое больше делала, так что хозяин наш три раза за лето туда катался. Ну и на зиму тоже запас делал, а во время его отлучек Пантелей с железяками возился у какого-то приятеля нашего мастера, а я — просто бездельничал. И вот когда я бездельничал в среду, ко мне, оказывается, пытался придти господин Салтыков — но ему в этом деле удача не сопутствовала. И он пришел уже в пятницу, причем утром, сильно при этом ругаясь.

Но ругался он не из-за того, что в среду тут никого не застал: на двери же висела табличка (вероятно, очень давно уже изготовленная) со словами «Мастерская до четверга не работает», и он подумал, что «до» означает «включительно». А потому что на другой табличке, уже постоянной, надпись всех интересантов извещала о том, что вообще-то мастерская работает с восьми утра до шести пополудни, а я именно к восьми туда и пришел, а не за полчаса до начала работы, как обычно требовалось на заводах — а он на занятия в свой институт опаздывал. Но это было его проблемами, у нас сказано «прием с восьми» — и нечего суетиться. А вот то, что он мне сказал, когда поток ругательств у него иссяк, было уже интересно…

Предложил он мне «прокатиться за город», причем на его автомобиле прокатиться, к тому же поездка для меня должна была получиться совсем не бесплатной:

— Федька, в понедельник я тебя отвезу к Николаю Егоровичу, он с другими людьми хочет тебя поподробнее кое о чем расспросить.

— Но я…

— Ты в то воскресенье пятерку получил, так это был аванс. А в воскресенье еще одну получишь. Я за тобой в восемь утра… ты ко мне в восемь утра подойди. И отца предупреди, что вернешься поздно…

Ну, пятерка по нынешним временам — это деньги весьма приличные. Я-то копейки, что зарабатывал чисткой ружей, себе оставлял на всякие приятные мелочи, отцу вон картуз новый купил когда старый он каким-то неведомым образом порвать умудрился. И отец знал, что я эти копейки зарабатываю — но копейки копейками и были, дома они особой роли не играли, а пятерка… Я ту, что в воскресенье получил, отцу немедленно отдал: у него и целее будет, и он всяко лучше меня знает, что для нас покупать нужно. И за меня он тогда сильно порадовался: как же, кормилец растет! Но для меня тут важнее стало то, что деньги-то я ему принес еще до обеда, и он на радостях водку пить не стал — а мне (да и Федьке) всегда было грустно, когда отец напивался. Потому что напившись, он молча сидел в комнате, смотрел на карточки фотографические, где были сняты мы все вместе (то есть и мать, и мы с отцом, и сестренка, которая еще года четыре назад померла) — и плакал. Тихо, но мне его было очень жалко…

А в прошлое воскресенье он вместо того, чтобы снова напиться, позвал какого-то приятеля в гости, и она весь вечер обсуждали, как правильно сыновей воспитывать. И, что меня сильно удивило, обсуждали они не то, как заставить сынов «хорошо себя вести», а как их учить работе и какие специальности могут из сына «человека настоящего сделать». А еще — где лучше детей наукам учить: отец поначалу убеждал товарища, что лучше все же поступать, как он, то есть отдавать сына в обучение какому-то «настоящему мастеру», а вот товарищ его убеждал в том, что ребенка нужно в обязательном порядке отправить в реальное училище:

— Нет, Андрюха, ты не прав: у мастера сын, может, какую профессию и освоит, но дальше ему в работе ходу не будет. Потому как мастерство увеличивать — нужно и книг много разных читать, да и науки всякие знать. А после реального науки он освоит и любому мастерству куда как скорее обучиться сможет. А даст бог, так и дальше учиться пойдет, на инженера какого…

— Да инженер-то поменьше даже моего заработать сможет!

— Это-то верно, хотя и инженеры разные бывают. Но ты с другой стороны посмотри: инженер — он каждый день работает часов по восемь, а то и меньше, дома с семьей куда как больше времени проводит, на лето отдыхать уезжают кто в деревню, кто на дачу или даже в заграницу какую. Но главное — им уважения больше. Любой доктор, ежели что у инженера с женой или детьми случится, лечить их будет куда как прилежнее…

— С доктором ты точно сказал. А ты знаешь, я пожалуй, тебя послушаю и отдам Федьку в реальное! Ему учеба точно понравится: он давеча тетрадки себе купил, пишет в них что-то вечерами, опять же, книжку откуда-то принес, по арифметике, что ли, ее читает… Деньги небольшие, а его-то заработок… чай, не помрет он, ежели игрушки свои покупать не станет…

Я, этот разговор прекрасно слышавший, задумался: насчет «игрушек» у меня было свое, отличное от отцова, мнение. Потому что игрушки у меня