Софокл не осмеливается дать ей в руки меч – грани традиции незыблемы, исполнителем мести мог быть только Орест. Но во всем прочем он именно ее, а не Ореста поставил в центр событий. Прежде всего она спасает малолетнего брата и, передав его Талфибию, его устами наставляет его на кровавое дело. Она и за время его отсутствия поддерживает с ним тайные сношения и, как только он достиг зрелости, торопит его вернуться на родину и исполнить то, ради чего она его спасла. Тем временем она своим непрекращающимся плачем поддерживает в усопшем отце сознание его обиды и жажду мести. А затем – все, что происходит, отражается на ней. О сне Клитемнестры слышит она – Орест о нем так и не узнает, – и он наполняет ее бодростью и внушает ей силу для борьбы с матерью. Весть о смерти Ореста слышит опять-таки она, и эта весть, разрушая ее надежды на брата, подготовляет тот подъем ее духа, в силу которого она сама берет на себя дело мести. Неожиданное появление, почти воскресение брата освобождает ее от этой необходимости, но только физически – нравственно она остается душою дела, и ее ужасное:

Коль ты силен – еще раз! —

которым она поднимает для нового удара ослабевшую было руку своего брата, делает из нее настоящую нравственную виновницу происходящего за сценой.

И в этом непреклонном, неумолимом сердце – столько любви и нежности там, где суровый долг дает этим мягким чувствам возможность развернуться. Что может быть нежнее, преданнее, женственнее ее слов узнанному брату:

О брат мой, все, что важным ты считаешь,

Закон и мне: ведь от тебя я радость

В дар получила; вся она – твоя.

Она старше его, она его спасла, но он – сын, единственный сын ее убитого отца, и она преклоняется перед ним.

* * *

Потомки Софокла оценили его «Электру» – оно и понятно. Мы ведь видели: долг мести за убитого родственника, хотя и претворенный, никогда не исчезал из сознания греков. Нам сохранилась эпиграмма некоего Диоскорида на изображение посвященного на могиле Софокла сатира с той маской в руке, которая характерна именно для Электры – так называемой κoύριμoς, т. е. с обрезанными волосами; в ней говорится:

Счастливо место твое; но лик этой девы скорбящей —

     В драме какой, расскажи, с ним подвизался Софокл?

Хочешь – узнай Антигону ты в ней, а хочешь – Электру:

     В них он обеих достиг крайних искусства высот.

Но с падением античного мира и это настроение, на фоне которого «Электра» как трагедия возмездия была непосредственно понятна и обаятельна, уступило место другому. Страшный миф все-таки не был забыт – он только изменился. Вот как рассказывает датский летописец XII века Саксон-Грамматик одно предание якобы из древних судеб своего королевского дома.

У доблестного короля Горвендиля была жена по имени Герута. Его трусливый и коварный брат Фенго, заручившись сочувствием Геруты, убивает его и, завладев престолом, женится на ней. Он боится, однако, мести со стороны сына покойного, королевича Амлета; чтобы обезвредить его, он посылает его в подвластную ему Англию с двумя дворянами и письмом, содержащим приказание о его умерщвлении. Амлет подменивает письмо, так что его жертвами делаются оба дворянина, сам же возвращается в Данию. Там тем временем Фенго получает известие об исполнении своего приказа, т. е., как он убежден, о смерти своего племянника. Обрадованный, он справляет в честь его великолепные поминки. Амлет является неожиданным гостем, поджигает хоромы, в которых происходит пиршество, и убивает преступного короля.

Как известно всем, это якобы датское предание послужило косвенно источником Шекспиру для его наиболее знаменитой трагедии. Орест возродился в Гамлете.

Электра упразднена: героиня отраженной драмы вновь уступила место героям действительной. Этим Шекспир, – конечно, сам того не сознавая, – помимо Софокла возвратился к Эсхилу. Про Эсхила можно было сказать, что его Электра – носительница души своего отца. Шекспир ее самое выводит на сцену, эту омраченную душу; от нее Гамлет узнает о преступлении, жертвою которого пал его отец; она же связывает его обетом мести.

Само требование мести охристианено, по крайней мере отчасти; душа убитого омрачена потому, что он

     во сне убит рукою брата,

Убит в весне грехов без покаянья,

Без исповеди и без тайн святых.

Это согласно с христианским воззрением; но, разумеется, ни один догмат христианской религии не дозволяет верить, чтобы местью за смерть отца Гамлет мог сократить хоть на один день тот срок, «пока его земные прегрешенья не выгорят среди его страданий». И все-таки он требует этой мести, и его сын видит в ней отныне свой самый священный долг. И мы – мы понимаем и отца, и сына, если не умом, то сердцем: так близко нам, после стольких веков христианства, это античное чувство.

Но зато в другом отношении поэт помимо Эсхила и Аполлона опять-таки бессознательно – вернулся к эпической мягкости предания. Упразднена также и Клитемнестра, и как убийца мужа, и как предмет мести своего сына. Она только сообщница в деле убийства своего мужа. Конечно, и как таковая она достаточно виновна; все же тень убитого настоятельно наказывает мстителю-сыну:

Но как бы ты ни вздумал отомстить,

Не запятнай души: да не коснется

Отмщенья мысль до матери твоей.

Оставь ее Творцу и острым тернам,

В ее груди уже пустившим корни.

А в той дальнейшей сцене, где этот сын наедине с матерью рисует ей всю омерзительность ее поступка и уже доходит до исступления, опять появляется та же тень благородного короля:

Взгляни: над матерью витает ужас.

Стань между ней и тяжкою борьбой

Ее души; воображенье в слабых

Всего сильней; заговори с ней, Гамлет!

Нет: единственный предмет мести сына – это король-осквернитель, перелицованный Эгисф. Но и перед ним – как робок Гамлет, как нерешителен! Он встречает его в первый раз наедине за молитвой – и оставляет невредимым. Он оправдывает свое колебание перед самим собою христианским, но вряд ли искренним соображением, что, убивая злодея за молитвой, он этим отправил бы его в рай и плохо отомстил бы за томящегося в чистилище отца. Он ждет; тем временем король венчает свои преступленья коварным замыслом